Она мастерски играла роль странной девушки, посылая мне загадочные улыбки и двусмысленные фразы, оставляя мои вопросы без ответов и подменяя их многозначительным молчанием. В её пальцах постоянно дымилась сигарета, и весь её образ был окутан мистической дымкой. А ещё у неё были странные глаза: они постоянно меняли цвет от тёмно-зелёного до чайного; чаще всего они выражали безразличие и космическую пустоту, но иногда они вспыхивали неподдельным интересом и жизнелюбием, и тогда в её горящих глазах скакали чёртики. В такие моменты она была настолько притягательна, что могла за пояс заткнуть самых шикарных красавиц из Голливуда.
И вдруг перед моим отъездом этот образ рушится, и выясняется, что Татьяна Шалимова интересничает, что на самом деле она обыкновенная женщина, страдающая тщеславием и ревностью, что она самая настоящая эгоистка и психопатка, жаждущая абсолютной власти над человеком. А ещё я понял, что она неспособна кого-то любить, что нет в её организме нужных для этого рецепторов, что нет в её душе элементарного сострадания.
Она продолжает орать, и мембрана, словно циркулярная пила, режет мою перепонку. Я внимательно её слушаю и не перебиваю. Честно говоря, мне нечем парировать и она совершенно права, но я всё-таки пытаюсь оставить себе шанс на возвращение… Мне кажется: если я пошлю её в долгое путешествие на Арарат и повещу трубку, то последняя тонкая ниточка между нами оборвётся, и тогда она исчезнет из моей жизни навсегда.
Я замер в плебейской позе у телефона-автомата, а вокруг плещется жизнь, снуют люди с чемоданами и огромными баулами, привокзальная площадь залита солнцем, которое просочилось в просвет между серыми войлочными облаками, глянцевито сверкают тёмные лужи на асфальте, над которыми поднимается пар. Теплеет. Электронное табло над входом показывает 25 градусов и время — 14:32.
— Зачем ты кричишь? — спокойно спрашиваю я. — Я могу пойти в кассу и сдать билет.
— Не надо мне твоих одолжений! Мне от тебя вообще ничего не надо! Ты сделал уже свой выбор!
— Послушай… Послушай, Таня, — терпеливо продолжаю я. — Я могу пойти в кассу и сдать билет, но это ничего не изменит. Ты же прекрасно всё понимаешь. Я не к жене еду — я от тебя бегу.
— Что?! Ну ты придурок! — восклицает она. — Неужели ты ещё не понял, что только я могу сделать тебя счастливым… или глубоко несчастным человеком.
— Мне всё равно нужно ехать, — говорю я сдавленным голосом, потому что за моей спиной маячит толстая тётка с вопрошающим взором. — Я обещал жене… Я поклялся… Но я ещё не решил, и ты тоже постарайся не рубить с плеча… Хорошенько подумай, прежде чем сжигать мою фотографию. Теперь я точно знаю, что она у тебя есть.
— Я буду тебе звонить каждый день, — продолжаю я. — Я буду вспоминать тебя, слушая морской прибой и истошные крики чаек на рассвете. Я буду искать тебя в ночном небе и на поверхности Луны. Я буду постоянно думать о тебе. Умоляю, ничего не предпринимай! Ничего! Слышишь? Жди моего звонка. Это всё, что от тебя требуется.
— Мансуров, ты что упоротый? — холодно спрашивает она, разом остужая мой романтический пыл.
— Есть немножко, — отвечаю я.
— Эко тебя раскудрявило! — смеётся надо мной телефонная трубка.
Я нервно оглядываюсь назад — тётка буквально дышит мне в затылок и обволакивает со всех сторон ядовитым запахом пота.
— Молодой человек, можно побыстрее? — ко всему ещё вкручивает лёгкую рыбную нотку в свой удушливый аромат.
Я киваю головой и подношу мембрану к уху — она все ещё вибрирует и жужжит, словно дикая пчела, залетевшая в трубку:
— Ты меня что, за дурочку принимаешь?! Совсем обнаглел?! Ты едешь к своей жене, чтобы пить, развлекаться и, наверно, даже трахаться! А почему бы и нет?! — Она громко рассмеялась, но это был фальшивый смех. — И при таких раскладах ты подводишь меня к тому, чтобы я сидела дома и молилась на этот грёбанный телефон? Да пошёл ты, чудила с Нижнего Тагила!
Какое-то время я продолжал слушать короткие гудки, а потом тихонько повесил трубку на рычаг и грустным взглядом посмотрел на тётку, словно искал у неё сочувствия.
— Нет в жизни счастья, — пожаловался я, а она брызнула в меня равнодушными водянистыми глазами и ответила:
— На всех не наскребёшь… Особо в таком количестве, как тебе надо.
Я даже слегка замер от восхищения: вот такие толстые невзрачные бабы с обтёрханной, коротко остриженной «химией», с раздутыми варикозными икрами, с огромными животами, обтянутыми дешёвым ситчиком, бывают крайне остроумны и находчивы.
— Тётенька, я считаю так: либо всё, либо ничего, — попытался я парировать её шутку, но она грубо хохотнула, оттесняя меня от аппарата:
— Хе-хе, вот я и гляжу, что у тебя — ничего. Не мешай, парень! Дай позвонить! Без тебя проблем хватает.
Я отошёл в сторону и посмотрел на часы. Время — 14:40. Достал из внутреннего кармана чекушку, немного отхлебнул и подняв глаза кверху — с балкона, перегнувшись через перила, на меня смотрел дежурный мент. Я шаловливо подмигнул, подписывая его в соучастники, и гордой походкой отправился на перрон.
