Серёга ударил меня в висок, но я остался на ногах, хотя меня болтануло прилично. Вспышка гнева погасила боль, хотя в тот момент он сломал мне кость. Сколько себя помню, меня никогда не пробивали в уличных баталиях, хотя, случалось, били очень жестоко, да что там говорить, убивали на улице неоднократно. И втроём били, и вчетвером, и даже целой толпой, но мне всё было нипочём: я всегда держал удар и хорошенько цеплялся ногами за землю.
В ответ Серёга отхватил такую сногсшибательную серию, что попятился-попятился задом и уже практически побежал, разворачиваясь ко мне спиной, но я зацепил его левым в область уха, и он ничком повалился на асфальт, в ошмётки разбив лицо, и продолжал ещё какое-то время по инерции перебирать ногами, а потом затих.
Я оглянулся назад и увидел Сашу: он с трудом поднимался с колен, опираясь на свою девушку. Его штормило, у него подгибались ноги, у него было детское выражение лица, бесконечно удивлённое и наивное. В итоге он всё-таки встал, но ещё до конца не понимал, где находится и что с ним происходит. Частично он ещё прибывал в стране детских грёз: в коротких штанишках, в сандаликах бегал по зелёной лужайке, залитой солнечным светом, а в реальном измерении клубилось пасмурное утро, просеянное мелким дождём.
Когда я подошёл к нему вплотную, Лёля пыталась отгородить его своим телом. Взгляд у неё был затравленный, как у волчицы. Мокрые волосы спутались. По щекам текли не то слёзы, не то струйки дождя. Саша продолжал глупо и расслабленно улыбаться, похожий на даунёнка. Я подошёл вплотную и заглянул ему в глаза, пустые и задымлённые, как перегоревшие лампочки. Я понял, что ему хватило, и больше не стал его трогать.
— Ты этого хотел, придурок? — спросил я и заметил, что у него — неправильный прикус и нижняя челюсть слегка смещена вправо.
— Не трогай его, — попросила Лёля, мягко отодвинув меня рукой.
Я прикрыл на секунду глаза и выдохнул, после чего я уже не испытывал к ребятам никаких чувств, кроме жалости. Ещё были вопросы к той системе, которая их породила, — это государство, армия, школа, семья. Ни в одном из этих институтов им не привили милосердия и благородства, нигде не объяснили, что бить вдвоём одного низко и недостойно звания настоящего человека.
Эта система выращивает либо волков, либо овец, а людьми в ней остаются вопреки всем правилам и ожиданиям. Трудно быть человеком в обществе, главный императив которого — подавляй и прогибайся. Достоинство, справедливость, гуманизм, сострадание, нравственность, самопожертвование — это всего лишь софизмы для подавляющей массы людей и разменная монета в ораториях лицемерных политиков и проповедников всех мастей.
— Поедешь со мной? — спросил я девушку, пристально глядя в её маленькие размытые глазки.
Она отрицательно мотнула головой.
— Первое решение было правильным, — сказал я с лёгкой ухмылкой, — а сейчас в тебе заговорила предательская жалость.
Она опять мотнула головой и ответила хриплым голосом:
— Ты не поверишь, я люблю его… А убегала… Просто хотела поиграть у него на нервах, идиотка… Вот и доигралась.
— Женщины виноваты во всех войнах, — сказал я, и, развернувшись на каблуках, пошёл от неё прочь.
Когда я приблизился, водитель улыбнулся мне через запотевшее стекло. Это был мужичок лет сорока пяти с невыразительной внешностью, которая тут же растворяется в твоей памяти, как только ты выходишь из машины.
— Куда тебе, на Тагилстрой? — спросил он, а я молча кивнул головой.
— Садись! — крикнул он, запуская двигатель, и добавил: — Мне тоже пора на отдых.
Я заикнулся о деньгах, но он махнул рукой и объяснил, что живёт на Смычке, а это значит, нам — по пути. Я откинулся в кресле и с облегчением выдохнул: «Ну тогда трогай, дружище, и пускай этот день наконец-то закончится». Он отпустил сцепление, и машина медленно покатилась.
— Ну ты, конечно, красавчик! — воскликнул он, как только мы тронулись; с уважением поглядывал на меня, заискивающе улыбался, сверкая рандолевой фиксой. — Я такие драки только в кино видел… Первый удар был на вынос тела, а потом ты провёл такую красивую комбинацию, что я просто охренел. Резкий как понос! У кого тренировался, братишка?
— Меня вот такие архаровцы всю жизнь тренировали, — с трудом ответил я, измождённо прикрыв веки.
Я тщетно пытался унять нервную дрожь, которая холодной волной пробегала по всему телу. Мне даже было стыдно перед таксистом, потому что у меня тряслись руки, колени, подбородок, зубы отстукивали чечётку, — плюс ко всему ломило выбитое плечо и острая боль стягивала левую часть лица.
— А чё так долго с ними разговаривал? — спросил он с ехидной ухмылкой. — За спину пустил… А если бы не успел?
— Успел ведь, — ответил я. — К тому же я всегда даю возможность подумать…
—
Он громко смеялся, закинув голову и сверкая рандолевым зубом.
