Я тут же поднялся, одел шорты, накинул полотенце на плечо, взял сигареты…
— Дай закурить, — попросила она.
— Ты же не куришь, — удивился я.
— Хочу вспомнить забытый вкус.
— Поверь мне, я не стою того… — начал я моросить нечто великодушное, но она посмотрела на меня таким взглядом, что у меня все слова встали колом.
— Дай сигарету и проваливай отсюда, неудачник, — прошелестела она с ненавистью.
Я пожал плечами, горестно вздохнул и поплёлся в отель. После этого разногласия мы всё-таки продолжали общаться: играли в теннис, в баскетбол, в волейбол, а какие «свояки» она катала на зелёном сукне! Но интимной подоплёки в наших спортивных единоборствах отныне не было.
Девушка была, конечно, очень одарённая, и я до сих пор не могу понять и даже простить себя… «Какого чёрта, придурок, ты не трахнул эту великолепную бестию?!» — иногда я спрашиваю себя, сидя перед камином и по-стариковски роняя тапочек в огонь.
Именно в то время со мной начали происходить какие-то странные метаморфозы, и впервые на моём пути появились красные флажки. Раньше для меня не было ничего невозможного, а теперь я разбрасывал последние камни, перед тем как начать их собирать. Красивая беззаботная жизнь заканчивалась, и наступал мой персональный апокалипсис.
Однажды Калугин посмотрел на меня взглядом патологоанатома. К тому моменту я выглядел отвратительно: я страшно похудел, у меня был совершенно не жизнеспособный вид, торчали ключицы, плечи сложились на груди, словно крылья летучей мыши, под глазами пролегли фиолетовые тени. Я ходил по земле как будто наощупь.
— Ты выглядишь как граф Дракула, — сказал он и легонько меня толкнул — я пошатнулся и чуть не упал. — Ты тлеешь на глазах. С тобой происходит что-то неладное.
— Ты вообще крещёный? — спросил он.
— Нет, — ответил я. — Я бывший пионер и комсомолец.
— Забудь об этом, как о страшном сне. Короче! — сказал он решительно. — Завтра в пять утра поедем к отцу Александру.
— Зачем? — заартачился я, и всё во мне было против этого.
— Крестить тебя будем, дурака, — ответил он тоном, нетерпящим возражений.
14.
12 сентября 2000 года в 5 утра мы выехали в Псебай. Утро было пасмурное. Небо было затянуто мутной пеленой, напоминающей полиэтиленовую плёнку. Мы ехали вдоль моря в сторону Туапсе; оно было пепельно-серого цвета. Слегка штормило, и волны, как мне казалось, медленно наплывали и разбивались о железо-бетонные конструкции, которыми был укреплён берег. Над поверхностью моря бесновались чайки, грязно-белёсыми скопищами осаждали волнорезы.
— Ты хоть спал сегодня? — спросил Андрей, мельком посмотрев на меня; его «девятка» цвета морской волны летела по трассе довольно бойко: стрелка спидометра лежала на отметке «120».
— Вообще не спал, — ответил я. — Я обычно ложусь в это время, когда солнце встаёт.
— Каждый день?
— Да.
— А чем ты занимаешься всю ночь? Книги читаешь? — спросил Андрей и ухмыльнулся.
— В основном я бываю на море или где-нибудь в «Югре», — ответил я с неохотой. — В баре, в ночном клубе, в бильярдной… А потом всё равно иду на море и сижу там до рассвета.
Григорич посмотрел на меня с интересом и даже сделал музыку потише.
— И сидишь там один? Ночью? Какого хрена ты там делаешь, Эдуард? А жена тебе прогулы не ставит?
— Ночное море подстёгивает моё воображение, — ответил я. — Оно вдохновляет меня.
— Ну ты даёшь! — воскликнул Калугин, глядя на меня с отрицательным восхищением. — У него в номере — жена! Шикарная баба! С телом Афродиты! А он сидит всю ночь на берегу и нюхает эту рыбную вонь… С воодушевлением пялится в это унылое тёмное пространство.
Я молчал, глядя на дорогу. Я не мог самому себе объяснить, почему каждую ночь меня так тянет на море, а не к жене, почему мне так важно увидеть сперва закат, а потом рассвет; почему я могу укладываться только с восходом солнца и почему с самого отъезда из Тагила меня мучает беспощадная тоска, хотя я совершенно не скучаю по городу и редко вспоминаю про Таню.
Мне было очень плохо (на горле как будто затягивалась петля), но я не нуждался ни в чьих утешениях, напротив, мне нужно было абсолютное одиночество, чтобы сосредоточиться на своей боли и хотя бы понять её происхождение. Но я ничего не понимал, ведь по большому счёту всё было хорошо, и я бы даже сказал — отлично. Откуда же бралась эта душевная смута? Внутри меня как будто разлагался труп, и жёлтая гангрена охватила мою душу. Мне казалось, что дни мои сочтены.
«Наверно, Калугин был прав, когда говорил, что меня сглазили, — подумал я. — А может, я просто тронулся умом? Обычно люди страдают, когда в их жизни случаются беды и лишения. Со мной ничего подобного не происходит, но почему так больно? Почему мне так невыносимо в этом раю? Может, я интуитивно чувствую то ужасное, что уже случилось в будущем? Интуиция — это результат инверсии временного потока. Человек начинает чувствовать раньше, чем приходит осознание. С каждым днём вопросов становится всё больше, а ответов на них нет».
— Странный ты какой-то, — произнёс Андрей, глянув на меня с испугом, как будто даже боялся ехать со мной в одной машине.
