— Ты лирик, Сережа. Правда, с некоторым отклонением.
— Ладно, пошли.
На улице их ждал агатово-черный длинный ЗИС.
— Вот это да, — ахнул Данилов, — на нем же нарком ездит. Где взял?
— Страшная тайна. Сей кабриолет разбили в прошлом году в куски. Списали его из Наркомата внешней торговли. Наши ребята его утянули в гараж, год возились и привели в порядок. Теперь мы из него оперативную машину делать будем, а пока поездим на этой красоте.
Машина плавно катилась по заснеженным улицам. Вовсю работали дворники, тротуары практически стали свободными от снега.
Данилов ехал, отмечая, как все-таки изменилось лицо города. Людей на улицах больше, правда, преобладают военные, из витрин магазинов убрали мешки с песком, с домов сняли маскировочные щиты. Нет уже крест-накрест заколоченных дверей. И очередей у магазинов нет, потому что работающих магазинов стало больше.
Нет, изменилась Москва. Убрали противотанковые ежи с улиц, зенитки не стоят в скверах. Тыловым стал город, тыловым потому что война откатилась на запад.
— Знаешь, — сказал Серебровский, — скоро рестораны откроют.
— Кто тебе сказал?
— На совещании в горкоме. Они будут называться коммерческими.
— Это хорошо. Театры возвращаются, рестораны откроют. Нормально заживет город.
— Это все Сталинград. В «Правде» прямо так и написано — переломный момент в войне.
— Долго же мы его ждали, этого момента, Сережа.
— Главное, что дождались.
Они замолчали, думая каждый о своем. Вспоминая, как ждали этот день, как по мере сил приближали его. И Данилов вспомнил июньское утро, тучки в рассветном небе, чистую Петровку, деревья, Эрмитаж. Тогда он узнал, что началась война.
Его отдел ощутил ее сразу. Никогда еще со времен двадцатых в Москве не было таких дерзких банд.
Война. В сорок первом погиб от пули сволочи Широкова Ваня Шарапов. В сорок втором в райцентре Горский застрелил Степу Полесова. Стоит над их могилами маленькая колонночка со звездой. Такая же, как над тысячами солдатских могил.
Машина свернула на Неглинку, подъехала к клубу милиции.
— Ты меня на концерт самодеятельности привез? — удивился Данилов.
— Точно, Ваня. Выступает хор Бутырской тюрьмы. Рахманинов, «Мы сидели вдвоем», — засмеялся Серебровский, — пошли, сейчас все узнаешь. — И скороговоркой пояснил Данилову: — Я собрал ночных сторожей. Всех в предполагаемом районе действия банды. Не может быть, чтобы они ничего не заметили.
— Молодец, Сережа, вот что значит наркоматовский масштаб.
— Я же сказал тебе, ум аналитика — основа руководства.
Их ждал Никитин.
— Собрались? — спросил Серебровский.
— Полный зал кавалерийско-костыльной службы, — сверкнул золотым зубом Никитин.
Они вышли на сцену. Данилов поглядел в зал. В полумрак уходили ряды кресел. Все места были заняты.
— Товарищи, — Серебровский подошел к краю сцены, — вы наши первые помощники. Вы несете нелегкую службу по охране госсобственности. Наверное, вы слышали, что бандиты ограбили три магазина и убили сторожей. Мы пригласили вас, товарищи, помочь нам. Пускай к сцене подойдут сторожа магазинов Советской района.
В зале началось движение, захлопали крышками кресел. К сцене подходили люди. Наверное, никогда в жизни Данилов не видел столько стариков сразу. Причем крепких стариков. Таким еще жить да жить.
— Давай, Данилов, — сказал Серебровский, — твое соло.
— Товарищи, два дня назад ночью был ограблен магазин в доме 143 по Грузинскому валу. Кто из вас дежурил в эту ночь, поднимите руки.
Руки подняли все.
— Хорошо. Теперь вспомните, ничего необычного не случилось в эту ночь?
Сторожа молчали. Думали.
— Позволь, — толпу раздвигал крепкий усатый старик со значком «Отличный железнодорожник» на стареньком черном кителе с петлицами. — Вы, товарищ милиционер, спросили, было ли что-то в ту ночь. У меня точно было.
— Что именно? Вы поднимайтесь к нам, — предложил Данилов.
Старик поднялся на сцену, протянул руку.
— Егоров Павел Кузьмич.
— Данилов Иван Александрович.
— Слушай меня, Иван Александрович, было происшествие, я о нем постовому утром сказал, да тот отмахнулся только, говорит, не до тебя, дед. Так мы где говорить будем? Здесь? Или пойдем куда?
— Иди в комнату за сценой, — махнул рукой Серебровский, — а я с остальными поговорю.
Они прошли в комнату, где переодевались артисты, сели у длинного стола. Павел Кузьмич, не торопясь, степенно достал кисет, начал крутить самокрутку.
— Угощайтесь, — протянул он кожаный мешочек.
Данилов отказался, а Никитин взял, стремительно скрутил здоровенную цигарку, прикурил и сделал первую глубокую затяжку. Данилов увидел, как переменилось лицо Никитина и глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит. Он закашлялся тяжело и надсадно, перевел дыхание и, вытирая слезы, спросил:
— Ты, дорогой папаша, в табак перец мешаешь?
— Слабы вы еще, молодые, табак — чистый трабизонд, я его под окном выращиваю летом, сушу, конечно. Семена я, еще когда проводником работал, из Сухума вывез.
— Так, Павел Кузьмич, вы хотели нам что-то рассказать?
