— Иван Александрович, — сказал Никитин, — клуб шинников.
— Ну и что?
— «Три мушкетера» идут.
Данилов вспомнил начальника, прижимавшего к груди книгу, и зашагал к клубу. Нет, это были не те мушкетеры. Умелая рука сценариста превратила элитарных солдат Людовика в поваров.
Но в фильме много музыки, и женщины на экране были необычайно хороши. Данилов и Никитин от души смеялись, следя за немудреными приключениями поваров.
А Муравьев сидел насупившись и не улыбнулся ни разу. Они вышли из кино, и Никитин засвистел веселую мелодию, которую пел гасконец по дороге в Париж.
— Ты что такой мрачный? — спросил Игоря Данилов.
— Разве можно такую ерунду показывать?
— Можно, Игорь, и даже нужно. Людям сейчас смеяться надо.
— Я не об этом. «Три мушкетера» — любимая моя книга.
— Считай, что это музыкальная пародия на нее. Запомни, консерватизм в твоем возрасте опасен.
Потом они вернулись на вокзал. Начальник транспортного отдела напоил их чаем и устроил отдохнуть в маленькой комнате для приезжих. Данилов и Никитин уснули сразу, а Муравьев вышел на темный перрон. Где-то в ночи перекликались паровозы. Свет семафоров на фоне черного неба казался огромными звездами. Вдалеке простучал по рельсам поезд. Звук его удалялся все дальше и дальше, пока не растаял совсем.
Темный вокзал жил непонятно и суетливо. Перекликались какие-то люди, долетали обрывистые слова команд, с грохотом катились по обледенелому асфальту тележки.
Бесконечная ночь, а за ней неизвестное утро.
— Товарищ подполковник! — Его кто-то тряс за плечо.
— Да. — Данилов вскочил, автоматически нашарив пояс с кобурой.
— Пора.
Они быстро оделись, взяли вещи и вышли на улицу. После сна, дивного ощущения теплой комнаты ночной ветер показался холоднее и злей.
— Лучше маленький Ташкент, чем большая Сибирь, — зевнув, изрек Никитин.
Что правда, то правда. По перрону гуляла февральская метель. Скользя сапогами по обледенелому бетонному покрытию, они шли вдоль длинного темного поезда, составленного из теплушек и дачных вагонов.
— Здесь, — сказал провожатый. — Вагон, правда, дачный, но ничего, к утру будете на месте.
В вагоне было темно и душно, отвратительно пахло чем-то горелым.
— Располагайтесь, — провожатый осветил фонарем две покрытые облупившимся лаком скамейки.
Они попрощались.
— Ну что ж, будем спать по очереди, — сказал Данилов.
— Вы спите, Иван Александрович, — ответил Никитин, — а мы с Игорем ночку разделим. Давай, Игорь, ложись, ты не спал совсем, а я покараулю вас.
Поезд дернулся. С грохотом посыпались вещи, кто-то выругался вполголоса. Поезд опять дернулся и, медленно набирая скорость, пополз к выходной стрелке. Данилов, подложив под голову вещевой мешок, лежал, прикрывшись шинелью, на твердой вагонной скамейке, пытаясь заснуть.
Вагон немыслимо мотало, и Данилову приходилось держаться рукой за угол спинки, чтобы не упасть на пол. Наконец не выдержал и сел, прислонясь плечом к стене вагона. Сквозь полудрему он слышал чьи-то голоса, до него долетали обрывки фраз. Потом это все отдалялось куда-то и снова возвращалось. И вдруг сквозь стук и топот он услышал обрывистый шепот:
— ...Ты не кричи... Слышь, тихо... Дура... я тебе сала дам...
И придушенный девичий голос:
— ...Не надо... Дяденька, не надо... Миленький...
— ...Молчи... Молчи...
Никитин пружинисто вскочил со скамейки. Вспыхнул электрический фонарь.
— А мне ты сала дать не хочешь, гад? — рокотнул баритон Никитина. Потом послышался глухой удар. И кто-то завыл просяще и жалобно:
— Пусти... Слышь, пусти...
— Документы! — резко скомандовал Никитин. — Мешки чьи? Твои мешки? Сейчас проверим, что ты в них везешь.
— Ты чего?.. Ты чего?.. — заговорил кто-то быстрой скороговоркой.
— Ты, гнида, — с ненавистью выдавил Никитин, — чего к женщине пристаешь? А? Документы!
— Есть... Есть документы...
Данилов не вмешивался, он знал крутой нрав Никитина, его обостренное чутье на всякую мразь. И раз уже лейтенант взялся за этого мужика, то он дело доведет до конца.
— Что случилось? Что случилось? — по вагону бежал проводник.
— Как же это так, папаша? — спросил Никитин строго. — Сажаете человека без всяких документов?
— Так разве уследишь за всеми, товарищ начальник?
— Патруль едет в поезде?
— Едет.
— Зови. Пусть они сдадут его куда следует.
Через полчаса в вагоне появился офицер и два сержанта. Они вели мешочника по проходу, и он причитал, бил на жалость:
— Инвалид я... В окопах грудь застудил... Совести у вас нет.
— Вот паскуда, — выругался Никитин, усаживаясь, — все нынче инвалиды, все из окопов. Вы бы, Иван Александрович, на его морду посмотрели. Да на нем гаубицы можно возить.
А потом наступило утро. И было оно солнечным и ярким. Даже грязный вагон в его лучах стал наряднее.
— Волховстрой, — крикнул проводник, — подъезжаем.
Мимо окон плыли разбитые дома, стены, глядящие на мир пустыми глазницами, груды кирпича, сожженные доски.
— Бомбит город фашист, — сказал проводник, — хочет связь с Ленинградом нарушить.
— Папаша, — поинтересовался Никитин, — где здесь горотдел милиции?
— Так кто его знает, сынок, центр-то весь разбомбили.
