Я не знала, который час или время суток. Я не хотела есть или пить. Я не слышала присутствия Кристофа. Я не видела никого...
Очень долго.
** ** **
Меня разбудила Мойра.
- Диана, дорогая, вставай! - ворвался в мои смутные сны ее звонкий голосок. - У нас сегодня очень напряженный день.
Открыть глаза не получалось, бесконечные рыдания оставили для взгляда одни узенькие щелочки. Но мой распухший нос все-таки смог уловить запах кофе, хорошего крепкого кофе, который, как мне иногда казалось, смог бы поднять меня даже из могилы.
Осторожно, не доверяя своему измученному телу, я села.
На крошечном стеклянном столике стояла большая дымящаяся чашка, полностью завладевшая моим вниманием. Рука сама потянулась к ней...
Мойра с непосредственностью очаровательного ребенка играла с шелковой занавесью - подбрасывала вверх ее край и, пока та зависала в воздухе невесомым куполом, кружилась под ним, задевая рукой изящные цветы, заставляя их раскачиваться... Иной художник отдал бы полжизни за возможность нарисовать это...
В ту же секунду я поняла, что Мойра пыталась развлечь меня, и душу захлестнули самые противоречивые чувства. От раздражения (она такое же чудовище, как и Кристоф!), до благодарности за поддержку и вины, что игнорировала ее так долго...Кстати, хотелось бы узнать, как долго?
- Ты знаешь, Диана, я тебя очень люблю, но сегодня твой запах даже меня держит на расстоянии, - она продолжала танцевать, ни единой нотой голоса не выдавая оценок моего состояния. - Тебе следует принять душ, и срочно!
Чувствуя, как жар стыда заливает мое лицо, я неосознанно понюхала себя и скривилась. М-да... Это сколько же времени надо было... и я резко оборвала эту мысль. Вне зависимости от наших желаний, жизнь может идти только в одном направлении - вперед. Теперь я буду повторять это как можно чаще.
Пока я долго приводила себя в порядок в ванной, через дверь слышался переливчатый голосок Мойры - она пела какую-то красивую песню на незнакомом мне языке. Явно не из сегодняшнего мира.
И я снова почувствовала тепло - как же мне повезло с Мойрой!
Когда я вернулась в спальню уже больше похожая на человека, на том же столике был сервирован завтрак. От одного вида блюд у меня заурчало в желудке, и я бросилась на еду с совершенно неприличной жадностью.
Мойра смотрела, как я ем, с нежной улыбкой матери, любующейся своим ребенком.
А потом началась лекция, по-другому и не определишь. Сестра Кристофа долго знакомила меня с жизнью этого огромного дома. Казалось бы, за полтора года рабского труда, я изучила все вдоль и поперек, но мне никогда не приходилось смотреть на устройство быта здесь со стороны хозяйки. Теперь я должна была помнить сотни имен ответственных за готовку, доставку, починку, стирку, знать, к кому обратиться в случае поломки бытовой техники, отсутствия воды, электричества, болезней и т.д. и т.п. Очень скоро я поняла, что бездельничать мне особо не придется - понадобится много сил и времени, чтобы научиться дирижировать таким огромным оркестром.
И у меня забрезжила надежда, что может быть, это поможет наполнить мою жизнь подобием смысла, ведь пока я сама не могла понять, ради чего я так за нее цеплялась...
Мне не хотелось покидать комнату, где было хотя бы несколько моих, по-настоящему моих, вещей. Еще меньше мне хотелось кого-либо видеть. Но Мойра настояла, чтобы я прошлась с ней по всему дому.
Переходя из одной комнаты в другую, едва замечая изменения, на которые она указывала, я вдруг поняла, что, на самом деле, ей тоже было неважно, видела ли их я. Она просто приучала меня к мысли, что я теперь здесь хозяйка, а не слуга. Она заставляла меня высоко держать голову, не теряться перед поклонами и гордо шагать, принимая, как должное, раболепствующие взгляды тех, кто еще пару лет назад был мне другом.
В тот день я впервые осознала, что, как бы Мойра не любила меня, остальные слуги всегда будут для нее существами низшего порядка. Вековое высокомерие, скользившее в ее высказываниях, безошибочно указывало на их рабское место.
Было невозможно отказаться от привязанности к ней из-за этого, и я начинала убеждать себя, что и в доме моих родителей видела подобное, что, несмотря на полтора года жизни здесь в качестве прислуги, теперь я на «ее стороне». Я пробовала примерить это высокомерие и на себя, но оно тут же таяло, стоило задаться вопросом - а кто я?
Ответа я не знала...
** ** **
Первый месяц моей новой жизни в этом ненавистном доме был самым сложным.
Стресс насильственного возвращения и осознание цены моего побега привели к тому, что, кроме Мойры, я не хотела никого видеть, слышать и вообще подпускать к себе.
Полная безнаказанность позволила мне теперь проявлять невиданное хамство по отношению к Кристофу.
При его попытке подойти ко мне, я отступала и отворачивалась, когда же он пробовал заговорить, я молчала, а, наталкиваясь на него у ванной, безразлично отводила взгляд.
