– Не помню названия, – призналась она. – Когда я сбежала и тайком проникла в зрительный зал через боковую дверь, уже шла середина.
Сбежала? Откуда? И почему ей надо было тайком проникать в зал через боковую дверь? У нее не было денег на билет?
– Но я помню, что героиня была очень красивая, – продолжала Брайди, – такая малявка! Она оказалась на острове, и тут вдруг появляется этот парень, и – опа! – у них родится ребенок! – Она немного сконфуженно рассмеялась. – А потом, представляешь, приплывает корабль, и на нем его жена!
– Это было пару лет назад? – спросила я.
Я вспомнила название картины.
– «Дрейфующие сердца», – сообщила я ей. – С Мэри Пикфорд и… забыла.
– Мэри Пикфорд? – переспросила Брайди. – Я и не думала, что у нее такое обычное имя – Мэри.
– Она прелесть, правда? И совершенно необычная!
– Дрейфующие сердца, – медленно проговорила Брайди, словно смакуя каждый слог. – О, теперь я поняла, почему они дрейфующие: они же потерпели кораблекрушение.
– А она понравилась тебе в «Ребекке с фермы „Солнечный ручей“»?
– Я видела только одну эту картину.
От нахлынувшего умиления я остановилась как вкопанная. Всего одна картина в ее-то двадцать два года? Я ходила в синематограф с тех пор, как переехала из деревни, и Тим тоже ходил со мной после переезда в Дублин. Может быть, родители Брайди не выпускали ее из дому по вечерам или у них не было лишнего пенни на билет? А спрашивать мне не хотелось – чтобы ее не смущать.
Я продолжала шагать по ступенькам вниз.
– Ну, наверное, лучше увидеть одну картину, чем ничего.
Брайди закивала и лучезарно улыбнулась, как ей было свойственно.
Мне вспомнился сюжет «Дрейфующих сердец».
– А в конце, когда Мэри Пикфорд прыгает в жерло вулкана… я думала, что умру в месте с ней! – На этом месте глаза Брайди стали влажными, как два камешка на морском берегу.
– Вот не помню, что произошло с ребенком, – сказала я. – Его забрала с собой женатая пара?
– Нет-нет, она, когда спрыгнула в вулкан, держала его на руках!
Брайди изобразила эту сцену, обвив руки вокруг воображаемого младенца на груди, и ее лицо при этом озарило волнение.
Какое же это было удовольствие – иметь возможность просто так хоть немного поболтать, позабыв о пациентках. Но когда мы дошли до нижней площадки, то оказались в водовороте персонала, спешившего на дежурство или с дежурства.
– Ты не боишься идти домой пешком в темноте, Брайди?
– Все хорошо. А где спят медсестры?
– Ну, в основном в больших ночлежных домах, но мы с моим младшим братом снимаем квартирку. От дома я сажусь на трамвай, а остаток пути еду на велосипеде. Тиму двадцать шесть.
Я уточнила его возраст на случай, если она подумает, что он маленький мальчик.
Брайди понимающе кивнула.
– Он ушел в армию в четырнадцатом, – сказала я и удивилась своей откровенности.
– Да? И долго он отсутствовал?
– Сначала девятнадцать месяцев. Потом он прислал письмецо из Македонии, в котором сообщил, что его произвели в младшие лейтенанты и что скоро он приедет на побывку. Но Тим так и не приехал, и только через три дня мне удалось узнать, что он попал в госпиталь с окопной лихорадкой. А когда выписался, ему сказали, что зачли пребывание в госпитале в счет отпуска, и он вернулся на передовую.
Брайди застонала.
– Да тут впору смеяться, – заметила я.
(Я не стала ей рассказывать, что, когда Тима спустя четырнадцать месяцев наконец отправили домой из Египта, он не мог говорить.)
– Ну, доброй ночи, Джулия.
А я, странное дело, все никак не хотела завершать наш разговор.
– Тебе далеко идти?
Брайди ткнула большим пальцем влево.
– Да вот прямо по улице.
Она опустила взгляд, потом опять посмотрела на меня и добавила:
– Там дом матушки настоятельницы.
И теперь мне стало понятно, почему сестра Люк разговаривала с ней таким хозяйским тоном. Все встало на свои места: и потрепанная одежда Брайди, и отсутствие у нее свободных вечеров и карманных денег. Чтобы сгладить возникшую неловкость, я решила обратить все в шутку:
– А забавно, что дом матушки настоятельницы обозначает главное здание монашеского ордена, где на самом деле нет никакой матушки.
Она усмехнулась.
– Значит, ты новообращенная, Брайди, или, вернее сказать, послушница?
Раздался мрачный смех.
– Я ни за какие коврижки не стану монахиней!
О, значит, я ошиблась.
– Я там просто живу.
Она заговорила вполголоса.
– Я выросла в одном из их домов, – добавила она, – в деревне.
Ее слова кольнули мне душу. И мне вдруг показалось каким-то извращением то, что о ком-то можно сказать:
– Прости, Брайди, я не хотела совать нос не в свое дело.
– Да все нормально.
Возникла напряженная пауза.
– Просто мне хотелось, чтобы ты знала, отчего я такая дура, – пробормотала она.
– Почему дура?
– Меня отправили в Дублин, только когда мне исполнилось девятнадцать, понимаешь, и мне здесь до сих пор многое в новинку.
– Брайди, вовсе ты не дура, а совсем наоборот!
