Я не могла смотреть, как они перекладывали Брайди на носилки. Просто не могла смотреть.
Потом взяла чистую простыню и накрыла ее.
Гройн положил мне руку на плечо, отчего я вздрогнула.
– Мы о ней позаботимся, сестра Пауэр.
Когда они вышли, в палате вновь повисла тишина.
Заплакал Барнабас, но вскоре затих. Я оглянулась и увидела, что Мэри О’Рахилли качает его на руках, шепча колыбельную.
Сестру Люк я встретила удивленным взглядом, потому что не понимала, что ее привело сюда так рано. Но за квадратом окна уже сгустилась тьма, а мои часы непостижимым образом показывали девять.
Мэри О’Рахилли все еще держала Барнабаса на руках.
Монахиня вздохнула.
– Я слышала про бедняжку Суини. Какой ужас. Вот уж воистину: мы не знаем день и час…
Во мне клокотала ярость.
Ночная сиделка повесила пелерину на крючок, поправила головное покрывало и маску, надела фартук.
– Смотрю, этот уродец цепляется за жизнь…
Она взяла Барнабаса у Мэри О’Рахилли и уложила в колыбель, словно хотела навести порядок.
Тут я наконец собралась с силами и встала. Сделала шаг, другой. Поглядела на бутончик раздвоенной верхней губы Барнабаса. И мне пришло в голову, что это печать судьбы, знак, выделяющий этого младенца среди прочих.
– В нем нет ничего уродливого, – сказала я.
Брови сестры Люк скептически взлетели над маской.
У меня в голове вдруг созрела дикая идея. «А что если Тим…» – подумала я. Нет, это было бы нечестно по отношению к брату. У меня не было на это никакого права.
Но я продолжала мысленно себя переубеждать.
– Я ухожу домой, – сообщила я монахине.
Она небрежно кивнула. Она решила, что я имела в виду: спать.
Но я прояснила свою мысль:
– Я беру очередной отпуск.
– О нет, сестра Пауэр, полагаю, мы все здесь пока еще очень нужны.
Я сняла фартук и бросила его в корзину с грязным бельем.
– Если это мне грозит увольнением, пусть ищут замену, – твердо сказала я.
Твоя работа, сказала мне Брайди, – не рожать детей, а спасать их.
Ну, возможно, я спасу хотя бы одного. Ради Брайди. У меня возникла непоколебимая уверенность: ей бы наверняка хотелось, чтобы я уберегла Барнабаса Уайта от трубы.
И, не став дожидаться, когда мое терпение лопнет, достала из шкафа свою старенькую кожаную сумку и положила туда все необходимое: пеленки, булавки, детскую одежду, две бутылочки с широкими сосками и банку молочной смеси. В голове у меня настойчиво вертелась строчка из популярной песенки: «Сложи все свои беды в старый саквояж…»
Сестра Люк молча следила за мной. И наконец изрекла:
– И что это вы делаете?
– Забираю ребенка с собой.
И бросила сверху на детские вещи прогулочное пальтишко.
Монахиня цокнула языком.
– В этом нет необходимости. Его оформят для передачи в дом матери и ребенка.
Я завернула Барнабаса в два тонких одеяльца и натянула вязаную шапочку ему почти на глаза.
Потом надела свое пальто и шляпку, а когда обернулась, то увидела сестру Люк, стоявшую между мной и дверью.
– Сестра Пауэр, этот ребенок – не ваш, и вы не можете его забрать.
– Но он же вроде ничей, не так ли?
– Вы хотите сказать, что готовы стать ему приемной матерью?
Поморщившись, я ответила:
– И не буду требовать за это плату!
– Но чего же вы тогда добиваетесь?
Я напомнила себе, что у сестры Люк были самые добрые намерения: она полагала своим долгом оградить этот человеческий отброс от всех грозивших ему опасностей, в том числе и меня.
– Просто заботиться о нем, – ответила я. – Воспитать его как родного сына.
Она судорожно вцепилась в свою маску, словно у нее засвербела кожа.
– Вы утомлены и не в себе… что объяснимо после такого тяжелого дня.
Произнеси она имя Брайди, я бы разревелась.
– Все мы устали, сестра. Сейчас я иду домой отсыпаться, и Барнабас Уайт – со мной.
Сестра Люк вздохнула.
– Нам, давшим обет безбрачия, суждено испытывать странные вспышки материнского инстинкта. Но ребенок – не игрушка. И как же вы собираетесь здесь работать?
– У меня есть брат, он поможет.
(И как я посмела давать какие-то обещания за Тима?)
– После положенного мне недельного отпуска вернусь на работу, – пообещала я, не подумав. – А теперь пропустите меня!
Ночная сиделка решительно распрямила спину.
– Вам следует поговорить с отцом Ксавье, который сейчас исполняет обязанности больничного капеллана. Всякий католик, рожденный в этих стенах, находится под его эгидой.
Я невольно подумала: кто и по какому праву вверил нас воле этих стариков? И спросила:
– Разве он не на похоронах?
– Уже вернулся… Он наверху, в родильном.
– Очень хорошо, – процедила я сквозь зубы.
Нехотя я положила Барнабаса обратно в колыбель. Он был так закутан, словно я собралась с ним на Северный полюс. Я взяла его медкарту и побежала искать священника.
