Родильное отделение наверху походило на лабиринт с длинными и запутанными коридорами. И как же они обходились без врача-акушера теперь, когда доктор Линн уволокли в Дублинский замок? Я прошла мимо женщин, которые кашляли, тяжело дышали, потягивали горячий чай или виски с кипятком, отворачивались, сидели на корточках, поднимались на ноги, поглаживали свое бренное бремя, плакали. Горе беременным. Но и радость тоже. Горе и радость настолько переплелись, что их трудно было различить.
Я нашла отца Ксавье, который молился вместе с пациенткой. Увидев меня, он встал с колен и подошел, утирая нос платком.
Мне хотелось все сразу прояснить, и я выпалила:
– Я забираю ребенка домой.
Его седые кустистые брови взметнулись вверх.
Я изложила основные факты короткой биографии Барнабаса Уайта.
Священник озабоченно заметил:
– Но вы слишком молоды, чтобы взваливать на свои плечи столь тяжкое бремя.
– Мне тридцать лет, отец.
– А что, если вы выйдете замуж, сестра Пауэр, и Господь дарует вам собственного ребенка или многих?
Я не могла просто заявить: я хочу именно этого. И попыталась облечь это в слова, которые священник мог бы одобрить:
– Его мать скончалась сегодня во время моей смены. И я убеждена, что ответственность за него возложена на меня.
– Хм… – И тут старый священник заговорил о вещах вполне практических: – Я знаю, что вы, медицинские сестры, отличаетесь добротой души, аккуратно посещаете церковь. Но мою озабоченность скорее вызывает другая сторона.
Я вдруг ощутила такую усталость, что перестала его понимать.
Он пояснил свои слова:
– Его мать была, мягко говоря, обездоленной. А если при более тщательном изучении его родословной обнаружится, что его отец был жестокосердый мерзавец или вырожденец… дурная кровь, знаете, как оно бывает?
– Но малыш не может ждать, когда мы тщательно изучим его родословную!
Отец Ксавье кивнул.
– Но имейте в виду: он, безусловно, не принадлежит вашему классу!
– Я не думаю, что младенец принадлежит какому-то классу.
– Да-да, вы мыслите весьма прогрессивно. Но факт остается фактом: вы не знаете, что вас ждет.
Я вспомнила темные колодцы младенческих глаз и заметила:
– Он тоже.
На сей раз священник ничего не ответил.
– Доброй ночи, отец.
И я двинулась к двери, как будто он дал мне свое благословение. Но услышала за спиной его шаги.
– Погодите.
Я обернулась.
– Как вы будете его называть?
– Он уже крещен под именем Барнабас.
– Нет, я имею в виду… Возможно, было бы лучше, если бы ваши соседи полагали, что он – ваш кузен из деревни?
Я об этом раньше как-то не думала – о позорном пятне приемыша, как кое-кто называл таких детей.
– Начать жизнь с чистого листа, понимаете?
Священник желал мне и ребенку добра.
– Я над этим подумаю, – пообещала я.
Я отошла назад, и отец Ксавье поднял руку, словно желая меня остановить. Но нет, он благословил меня крестным знамением.
Когда я спускалась по лестнице, мои ноги подрагивали.
На какое-то мгновение мне показалось, что я ошиблась дверью. Нет, это было наше родильное/инфекционное отделение, но вместо сестры Люк в палате находилась незнакомая сиделка и она чем-то поила Мэри О’Рахилли с ложки.
– А где сестра Люк?
Незнакомая сиделка ответила:
– Ушла передать сообщение.
Маленькая Юнис лежала в своей колыбели. Но вторая колыбель была пуста. У меня заколотилось сердце.
– Его забрала сестра Люк, – прошептала мне Мэри О’Рахилли.
Я развернулась на каблуках.
Выходит, монахиня намеревалась сама передать его на попечение ордену, просто чтобы досадить мне?
Я пулей помчалась вниз по лестнице. Был ли еще какой-нибудь пункт больничного протокола, который я не нарушила?
Я шагнула в сторону, пропуская двух мужчин с гробом, которые выходили из дверей, – судя по тому, как они его несли, гроб был легкий, значит, пустой. Я выбежала на холодный воздух и припустила по улице.
Ночь была темная, безлунная. Я свернула за угол.
Потом еще раз.
Меня кольнуло дурное предчувствие. Может быть, я забыла дорогу к дому матери и ребенка, вписанному в медкарту Онор Уайт? Или перепутала его с каким-то другим? Я замерла, скользя взглядом по шеренге еле заметных в темноте домов. Это оно, то высокое каменное здание на углу?
Я заметила белое одеяние сестры Люк, которая семенила в направлении входа, с кожаной сумкой на плече и с небольшим свертком под мышкой.
Я не стала ее окликать. Я берегла дыхание, чтобы ее догнать.
Когда мои туфли затопали по мощеной дорожке за спиной монахини, она обернулась.
Она была без маски, ее губы сжаты в ниточку, а единственный глаз вытаращен.
– Сестра Пауэр, что это вы… во имя всего святого… тут делаете?
– А вы что тут делаете?
Она мотнула головой в сторону серого фасада.
– Естественно, это самое подходящее место для ребенка, пока все не прояснится. Лучшее для него… и для вас… для всех заинтересованных сторон.
Я подошла ближе, и теперь меня от нее отделяли считаные дюймы.
– Я получила благословение у отца Ксавье. Отдайте ребенка!
Но монахиня еще крепче обхватила спящего Барнабаса.
– Честно говоря, сестра Пауэр, вы сейчас не в лучшей форме. Эта бедная девочка сегодня… я знаю, это вас сильно расстроило…
– Брайди Суини!
