Дед продолжал смеяться и вяло отмахивался от меня костомашками высохших рук, а потом смех его стих, и глаза опять безучастно уставились в пустоту. Я обняла его и расплакалась. Сопли текли из заложенного носа ручьем, и голова совсем остекленела. Дед в полной прострации висел у меня на руках.
– Дед, столько раз хотела с тобой поговорить обо всем, столько раз… А ты, ну что же ты… как полено!
Тут он мягко отстранился и еще ненадолго заострил на мне внимание.
– Что ты, Ленок, что ты? Не плачь. Вон посмотри: нет тут никого. Погляди, погляди, не бойся.
И правда, теперь за спиной не было ни Стасика, ни нашего старого дома, ни сарая, ни остатков моего детского велосипеда. Вот оно и все. Полное помешательство.
– Это шутка была такая, Ленок. Хотя нет, он тут должен был быть, но, знаешь, не всегда ж все происходит как положено. То есть, я имею в виду, как должно быть, как оно идет. Все происходит просто так, как получается, безо всяких законов и причин. А иногда что-то так вот загнется и переменится, или даже какой-то человек возьмет да завернет все происходящее наоборот. А может быть, это и есть на самом деле, как должно быть. Нам с тобой, Ленок, этого точно не понять.
Дед громко выдохнул, застыл на прервавшейся мысли, а потом растекся в невероятной улыбке от уха до уха. Лицо потихоньку стало исчезать, и остался только чеширский многозначительный, не по-дедовски зубастый оскал. Опять двадцать пять.
– А что, Ленок? Ты же любишь все загибать не туда, хлебом не корми… озорница!!! Ну иди, иди, заворачивай…
Простыни подо мной были мокрыми насквозь, сердце колотилось в самом центре головы. Слава богу, все еще одна. И комната целая, не расплывается в темноте, как в прошлые разы. А значит, и ничего, все нормально. Все хорошо. На часах около трех ночи, есть еще перспектива поспать до семи, если, конечно, не нарисуется Сорокин в непотребном виде. Вот было бы славно, если бы не пришел до утра. Целых четыре часа сна.
Утром организм оказался не совсем весел, но явной забастовки не объявлял: оставались лишь упорно заложенный нос и легкая головная боль. Аппетита почти не было, так что только кофе, парацетамол и кусок сыра. Вовка так и не обозначил свое местонахождение. Хотелось побыстрее смыться и избежать возможных столкновений, но не получилось: уже практически застегнув пальто, я услышала за входной дверью знакомое до мурашек по телу сопение. Ну вот и апофеоз, как говорится.
Ковыряние в замке затянулось, пришлось все-таки открыть дверь самой. В ту же секунду тело, следуя за открывающейся дверью, рухнуло на пол и тяжко замычало. Падение состояло из нескольких этапов цепляния за находящиеся рядом предметы, а именно: меня, полку с обувью и журнальный столик, что спасло от тяжелых повреждений Сорокину Елену Андреевну и избавило ее от раннего начала трудового дня, поскольку непонятный внутренний порыв заставил ее наклониться и рассмотреть поближе Вовкину голову. Предчувствие не обмануло: под глазом имелся бланш, губа была разбита. На вид повреждения наступили уже как минимум несколько часов назад. Так, теперь руки… Ну, тут тоже все предсказуемо: характерные ссадины и отек на суставах прямо говорили: ночь удалась – дражайшему супругу явно представилась возможность доказать свою мужскую состоятельность в настоящем поединке. Одежда перепачкана землей и кровью, причем крови оказалось много.
Погода оставалась хоть и мокрой, но безветренной, так что удалось без особого переохлаждения добежать до приемника, по пути тяжко размышляя о необходимости уже колоть антибиотики. В конце концов перед главной дверью решила отложить этот вопрос до обеда. Внутри было тихо, Люся с Александрой сидели в сестринской. Я положила около закипающего чайника ореховое печенье и привалилась на сестринский диванчик. Люсьен, не успев поздороваться, сделала страшные глаза.
– Лен, ты утром в зеркало на себя смотрела? Просто трындец! Ты что?! Зачем пришла-то? Давай кому-нибудь позвоним, пусть подменят.
– Ну да. Кому ты будешь звонить? Кто на больничном, кто в декрете. Три калеки. Ладно, пойду к себе, не любите вы меня.
