Сильно смущенъ былъ принцъ Карлъ, растерялись вѣрные слуги. Покорно принялъ онъ отъ Матвѣя граненый бокалъ — и залпомъ его опорожнилъ. Не святая вода въ бокалѣ была, а вода изъ садка, гдѣ три дня жила ядовитая жаба. Выпилъ принцъ — и худо стало ему. Упалъ онъ на кровать, посинѣлъ, содрогнулся и умеръ.
Горько заплакалъ притворщикъ Матвѣй, разбилъ бокалъ о земь, истопталъ ногами стекло, а самъ причитаетъ:
— Горе мнѣ, я пришелъ слишкомъ поздно!..
— Скажи мнѣ, государь! Скажи, славный графъ Робертъ! что сдѣлаешь ты тому, кто лишилъ тебя наслѣдника престола?
— Богомъ всемогущимъ клянусь! Когда бы узналъ я подлеца, живымъ бы спалилъ его въ смоляной бочкѣ.
— Знай же, Робертъ: принца сгубила жена твоя, дама Іоланта отравила наслѣдника трона. Нечистой любовью пылала она — и не встрѣтила въ принцѣ отвѣта. И злая ненависть смѣнила любовь: стало Іолантѣ тѣсно съ Карломъ на свѣтѣ. Мстя за обиду, она отравила его — вчера, за ужиномъ, въ похлебкѣ съ бобами.
— Отшельникъ Матвѣй! страшныя вещи ты говоришь, Если ты лжешь — отъ маковки до пятъ сдерутъ съ тебя кожу.
— Не лгалъ я отродясь, графъ Робертъ, и теперь мнѣ лгать не пристало. Вотъ письмо Іоланты, гдѣ пишетъ она о грѣшной любви. Обыщи ее — ядъ ея съ нею.
Страшно разгнѣвался графъ. Зоветъ жену онъ къ допросу.
— Что у тебя въ мѣшкѣ, что ты на поясѣ носишь?
Склянку нашли въ мѣшкѣ, а въ склянкѣ ядъ, разящій человѣка, какъ громомъ.
— Это ль отрава, змѣя, которою сгубила ты нашего сына?
— Если умеръ вашъ прекрасный сынъ, то и мнѣ не жить больше на свѣтѣ. Но — Богомъ клянусь! не я отравила его, и откуда въ мѣшкѣ моемъ ядъ, — я не знаю… Неправо вы обвинили меня, и больше въ томъ вамъ позора, чѣмъ чести.
Вспыхнулъ яростью графъ Робертъ и схватилъ со стѣны оголовокъ коня боевого. Изъ стали оголовокъ былъ слитъ, сверкалъ золотою насѣчкой. Взмахнулъ оголовкомъ Робертъ и ударилъ графиню въ темя. Не пикнувъ, упала она: на четверо черепъ раскроился.
Въ этотъ день смѣялся Матвѣй, а дьяволъ отъ зависти съѣлъ себѣ губы.
— Ловкій ты малый, Матвѣй! такой ловкій, что и въ адъ тащить тебя страшно. Чего добраго, ты коварствомъ своимъ взбунтуешь моихъ чертей и самъ сядешь на мое мѣсто. Надо въ тройныя цѣпи тебя заковать, въ тройное посадить тебя пекло.
— Что за рѣчи повелъ ты, мессиръ Сатана? Я не хочу ихъ слышать: еще не близокъ срокъ договора.
— Близокъ онъ иль далекъ, а я приму свои мѣры.
— Какъ же ты примешь меня, Сатана, и какую назначишь мнѣ муку?
— Есть у меня мѣстечко въ аду — мой любимый, почетный уголъ. Направо — Каинъ горитъ, налѣво — Искаріотскій Іуда. Тебя же, премудрый Матвѣй, помѣщу я — какъ разъ въ серединѣ!..
1901
