АМФИТЕАТРОВ Александр Валентинович [1862-1923] - фельетонист и беллетрист. Газетная вырезка, обрывок случайно услышанной беседы, скандал в московских аристократических кругах вдохновляют его, служа материалом для фельетонов, подчас весьма острых. Один из таковых, «Господа Обмановы», т. е. Романовы, вызвал ссылку А. в Минусинск [1902]. Фельетонный характер окрашивает все творчество А. Он пишет стихи, драмы, критические статьи и романы - об артисте Далматове и о протопопе Аввакуме, о Нероне («Зверь из бездны»), о быте и нравах конца XIX в. (романы «Восьмидесятники» и «Девятидесятники»), о женском вопросе и проституции («Виктория Павловна» и «Марья Лусьева») - всегда многословные и почти всегда поверхностные. А. привлекает общественная хроника с широким захватом эпохи. У него же находим произведения из эпохи крепостного права («Княжна»), из жизни театра («Сумерки божков»), на оккультные темы (роман «Жарцвет»). «Бегом через жизнь» - так характеризует творчество А. один из критиков. Большинство книг А. - свод старых и новых фельетонов. Бульварные приемы А. способствовали широкой популярности его, особенно в мелкобуржуазных слоях. Портретность фигур придает его сочинениям интерес любопытных общественно-исторических документов.
Тихая безлунная ночь — нѣмая и холодная.
Огромныя зеленыя звѣзды дрожатъ надъ узорчатымъ карнизомъ ущелья, глубокаго и узкаго, какъ колодезь. Рычитъ, ворочая камни, сердитый потокъ. Тоскливо воетъ вдали голодная чекалка… Зима! еще безснѣжная, но уже студеная горная зима.
Мурадъ лежитъ и дрогнетъ подъ дырявою буркою, на днѣ ущелья. Онъ смотритъ на небо и, по Большой Медвѣицѣ точно падающей къ нему съ неба сверкающимъ дышломъ впередъ, соображаетъ:
— Дѣло къ полночи. Наши теперь спять; хорошо имъ въ саклѣ, согрѣтой огнемъ очага и дыханіемъ многолюдной семьи… Съ вечера, небось, набили животы и пшеномъ, и варевомъ изъ сухихъ бобовъ… А вотъ, какъ второй день крохи во рту не было, да, вмѣсто очага, должна тебя грѣть впадина обледенѣлаго утеса, — тутъ не разоспишься!..
Костеръ развести Мурадъ не смѣетъ. Въ полуверстѣ отъ его логовища — проѣзжій трактъ; потянетъ дымомъ въ ту сторону, — у казаковъ-объѣздчиковъ носъ чуткій: пропала Мурадова голова!.. Не быть ему тогда къ утру въ родной саклѣ, у красавицы жены. Скрутятъ ему, сердечному, руки къ лопаткамъ и отведутъ, на арканѣ, въ городъ. А тамъ — тюрьма, судъ и Сибирь, коли еще не висѣлица, потому что не баба же Мурадъ и не на то у него берданка за плечами, кинжалъ и револьверъ у пояса, чтобы сдаться по первому окрику объѣздчиковъ. Нѣтъ, онъ не таковскій! онъ сперва двухъ-трехъ уложитъ, самъ получить двѣ-три раны и, если ужъ попадетъ въ руки правосудія живымъ, то не иначе, какъ изстрѣлянный, изрубленный, исколотый въ рѣшето.
Мурадъ вчера лишь, въ сумерки, перешелъ русскую границу. Три мѣсяца назадъ, затравленный полиціей, съ двумя убійствами и дюжиной грабежей на шеѣ, онъ, бросивъ жену и домъ, бѣжалъ на родину, въ Пepciю. Тамъ у него не было ни кола, ни двора, но, пока стояло тепло, — что за бѣда? Скитался по рынкамъ оборваннымъ, но вольнымъ байгушемъ: кормился, какъ птица Божія, — чѣмъ угощала щедрая южная природа. Когда приходилось ужъ очень туго, нанимался на поденную работу. Его никто не трогалъ, и онъ никого не трогалъ. Въ первые дни, какъ появился онъ въ пограничномъ персидскомъ городкѣ, купцы на рынкѣ зашептались было между собою… Пришелъ сарбазъ, хлопнулъ Мурада по плечу и сказалъ:
— Иди, малый, за мною: тебя хочетъ видѣть судья.
Услышь Мурадъ такія слова по сю сторону Аракса, въ Россіи, онъ бы не раздумывалъ долго: солдату — кинжалъ въ брюхо, два выстрѣла въ окружающую толпу, чтобы шарахнулась подальше, прыгъ на первую попавшуюся лошадь и — поминай, какъ звали! Но тутъ онъ весьма покорно поклонился, сказалъ:
— Радъ служить господину моему! И послѣдовалъ за своимъ вожатымъ. Судья, худой, длинный старикъ, съ крашеною бородою, долго пронизывалъ Мурада спокойнымъ взглядомъ, насквозь видящимъ душу человѣческую.
— Ты Мурадъ? — спросилъ онъ наконецъ.
— Да, господинъ.
— Ты пришелъ къ намъ изъ-за Аракса. Зачѣмъ пришелъ?
— Вы сами знаете, господинъ.
Судья усмѣхнулся, погладилъ бороду и сказалъ:
— Знаю. Отъ насъ за Араксъ идутъ за богатствомъ, а къ намъ изъ-за Аракса бѣгутъ отъ казацкой пули и сибирскихъ снѣговъ. Ты таковъ же, какъ всѣ. Но объ этомъ не надо говорить.
— Русскіе меня ищутъ, господинъ.
Судья закрылъ глаза и долго молчалъ.
— Они всегда ищутъ, — возразилъ онъ. — Намъ будутъ о тебѣ писать.
Онъ пытливо воззрился въ лицо Мурада, а тотъ, при словѣ «писать», почувствовалъ себя на днѣ пропасти: для него, безграмотнаго удальца-налета, перо и бумага были оружіемъ — куда! и не сравнить! — страшнѣе казачьихъ берданокъ. Судья, все съ тѣмъ же вопросительнымъ взглядомъ, провелъ рукою по своему горлу: было, дескать? Мурадъ виновато опустилъ голову.
— Сколько? — спросилъ судья.
— Двухъ всего… — былъ сокрушенный отвѣтъ.
— Гм… однако!
Во взорѣ судьи засвѣтилось нѣчто, похожее на уваженіе.
— Русскіе были?
— Нѣтъ, господинъ, армяне…
Опять долгое молчаніе, опять сухая рука съ крашеными ногтями ласкаетъ огненную бороду.
— Намъ о тебѣ будутъ очень много писать.
Дно пропасти подъ ногами Мурада углубляется на цѣлую сотню саженей.
— Господинъ! — кричитъ онъ и валится въ ноги, — неужели вы меня выдадите невѣрнымъ?
— Гм…
Мурадъ колотится лбомъ о каменныя ступени крыльца, цѣлуетъ коверъ, на которомъ сидитъ судья, тянется къ его туфлѣ.
— Гм…
Мурадъ вспоминаетъ, что у него за пазухою есть мѣшочекъ съ десяткомъ русскихъ золотыхъ и парою дорогихъ перстней, снятыхъ съ убитаго купца-армянина. Онъ вынимаетъ свои сокровища и, — съ полною готовностью претерпѣть, въ твердой увѣренности, что такъ и слѣдуетъ, что иначе быть не можетъ, — повергаетъ ихъ къ стопамъ судьи.
