Три сестры удрученно смотрели на своего предводителя, на сей раз не имевшего никакого плана. Уильяма охватила досада — они ждали, что его жена, которая страдала от бессонницы и болей в пояснице, опять все уладит. «У меня такое чувство, будто ребенок меня вытесняет», — за завтраком пожаловалась Джулия. Дискомфорт и отечность стали ее неизменными ежедневными спутниками.
— В зрелом возрасте многие люди, уйдя на покой, перебираются на юг, — сказал Уильям, отметив, что в этой обстановке его низкий мужской голос прозвучал странно. — Ничего необычного. Новость вовсе не плохая, просто для вас неожиданная.
Возникла пауза. Сестры отводили глаза. Уильям подумал, что слова его, видимо, не имеют веса, поскольку его собственное семейное древо засохло безвременно. Либо ему отказано в доверии просто потому, что он, наподобие Чарли, всего лишь мужчина в кресле.
Уильям опустил взгляд на свое увечное колено.
— Вы не голодны? — спросила Джулия. — У нас есть паста, можно приготовить яичницу.
— Год выдался трудным… — Эмелин как будто выступала с речью, еще не вполне подготовленной и освоенной. — Но мы справимся. Будем заботиться друг о друге. В колледже я перейду на вечернее отделение, чтобы работать в детском саду полный день, и мне уже прибавили зарплату. Скоро мы с Цецилией сможем снять себе жилье.
— В этом садике я расписываю стены, — сказала Цецилия. — Если моя работа понравится, получу заказы от других садиков и, возможно, школ.
— У нашей семейной пары все хорошо, — Эмелин кивнула на Джулию с Уильямом, — а Сильвия вот-вот станет лучшим на свете старшим библиотекарем.
— Пока что у нас все идет неплохо, — осторожно сказала Сильвия, словно боясь сглазить перспективы.
— Ничего, прорвемся, — поддержала ее Джулия.
Уильям, растроганный тем, как сестры мгновенно сплотились, пошел на кухню поставить воду для пасты. Стоя перед раковиной, он чувствовал себя одиноким инвалидом с колотящимся сердцем. Уильям сварил пасту, добавил соус «маринара», заранее приготовленный Джулией и хранившийся в холодильнике, и отнес кастрюлю в гостиную. Эмелин вскочила, чтобы расставить тарелки, разложить вилки.
— Спасибо. — Взгляд Джулии светился признательностью.
— Пойду прогуляюсь, — сказал Уильям. — Я ненадолго.
Иззи вдруг издала радостный вопль, и сестры, еще глядевшие вслед зятю, расцвели улыбками, как будто адресованными ему. Уильям вышел из ярко освещенной квартиры и, оказавшись в лиловых сумерках, облегченно прикрыл глаза. Он подумал, не взять ли свою рукопись, но тогда пришлось бы вновь появиться перед сестрами, чего совсем не хотелось.
Уильям посмотрел на часы — сейчас в спортзале товарищеский матч или поздняя тренировка. Широкими шагами он пересек двор, жадно вдыхая вечерний воздух. Со своего обычного места на трибуне он станет наблюдать за пробежками, прыжками и приземлением молодых игроков, высматривая изъяны в физической форме, дабы предотвратить их возможные травмы.
По пути в аэропорт О’Хара Роза и Джулия молчали. Уильям не хотел, чтобы его беременная жена сама вела арендованную машину, — большой живот ее упирался в руль, даже если сиденье было сдвинуто назад до предела. Он предложил свои услуги шофера, но Джулия понимала, что они с матерью должны остаться наедине. Если Роза собиралась сообщить нечто, о чем прежде умалчивала — объяснить свой отъезд или покаяться в принятом решении, — то не сделает этого при Уильяме. Однако всю дорогу мать сидела с каменным лицом, а в аэропорту, пройдя регистрацию, сразу направилась к выходу на посадку.
— Когда малыш родится, я пришлю его фото, — сказала Джулия.
Роза кивнула.
— Только не зарекайся, что будет мальчик.
— Все говорят, что если живот штыком — значит, непременно мальчик.
Обе резко остановились. У входа в терминал стояла Цецилия с малышкой на руках. Она была в своей рабочей одежде — джинсы, забрызганная краской блуза, на голове желтая бандана, некогда принадлежавшая Чарли. Лицо ее, точно зеркало, отражало каменное выражение Розы.
— Я не позволю тебе уехать, не повидав свою первую внучку.
У Розы потемнели глаза, на побледневшем лице заходили желваки. Джулия догадалась, что мать представила Чарли на полу больничного вестибюля.
— Мой первый внук или внучка пока что здесь. — Роза показала на живот Джулии.
— Нет! — хором воскликнули сестры.
Роза чуть отступила назад.
Иззи, пропускавшая свой дневной сон, терла кулачками глаза и смотрела хмуро.
— Во Флориде ужасно жарко. — Джулия попыталась направить общение в мирное русло, хотя моментально поняла бессмысленность своих усилий. — Ты же не любишь зной, мама.
— Не будь такой упертой, — сказала Цецилия.
Джулию тряхнуло. Она так ждала прощальный важный разговор с матерью, предчувствовала его, но не предполагала в нем участия Цецилии. Кольнула ревность — младшая сестра опять ее опередила. Цецилии почти сравнялось девятнадцать, и материнство как будто придало ей сил и уверенности. Даже в затрапезной одежде сестра выглядела привлекательно, а вот она, Джулия, ощущала себя безмерным океаном, и мысли ее шныряли, точно рыбы.