Тем жарким августовским утром зазвонил телефон. С ухода Уильяма минуло уже полтора дня. Джулия держала дочку на коленях и щекотала ей животик. Алиса от смеха курлыкала, и звуки эти казались лучшей на свете музыкой. Джулия и сама всякий раз смеялась. Она опустила девочку на цветастое одеяльце, расстеленное на полу, и взяла трубку. Вот тут-то все изменилось.
Джулия как будто заледенела, слушая сообщение сестры. Сознание не могло вместить оглушающее известие о попытке самоубийства Уильяма. Положив трубку, она принялась согревать дыханием ладони, холодные, как в зимнюю стужу. Потом подхватила Алису, которая вовсе не просилась на ручки, и заметалась по квартире. Словно что-то высматривая, она подбегала к окнам, но не понимала, какая погода и какое сейчас время суток.
Пришли Цецилия и Эмелин. Джулия сказала, что ей нужно побыть одной и собраться с мыслями. Близняшки мрачно кивнули. Все трое были потрясены тем, что Уильям не только решил их бросить, но и вообще со всем распрощаться. Умереть своей смертью всегда казалось естественным, но теперь им указали иной путь, и они себя чувствовали беззащитными. После того, что едва не случилось, жить было страшно.
Сестры стояли в прихожей.
— Как же он мог? — сурово сказала Цецилия.
Эмелин погладила ее по руке:
— Я думаю, не стоит на него сердиться.
— Но я просто не понимаю, как можно взять и все бросить. Об Алисе он подумал? Нет ничего хуже, чем наплевать на ребенка.
Джулия все еще пребывала в состоянии, что возникло после телефонного разговора с Сильвией. Казалось, ее прежнее восприятие жизни стерто начисто. Она как будто впервые слышала слова, произнесенные сестрами.
— Почему же я не поняла, что он так несчастлив? — сказала Джулия.
Отсутствие амбиций и ненадежность Уильяма оказались маленькими симптомами океана тьмы. Джулию сковал страх. Пугали собственная непрозорливость и мрак, в котором пребывал ее муж. Каждую ночь она спала с мужчиной, не хотевшим жить. Все воспоминания, даже о недавнем прошлом, терялись в тени. Ее собственное существование виделось теперь лживым.
— Он болен, — горестно сказала Эмелин. — Сильвия сказала, ему предстоит долгое лечение.
— И все равно нельзя сдаваться, — возразила Цецилия. — Это очень эгоистично и неправильно.
Джулия поймала себя на том, что согласно кивает.
Когда двойняшки ушли, она вдруг почувствовала злость, которой, похоже, заразилась от Цецилии, точно насморком. Джулия опять ходила от окна к окну, а сердце ее отстукивало вопросы:
Она давно зареклась влезать в чужие проблемы, однако навыки ее никуда не делись и могли бы пригодиться. По крайней мере, она бы удержала его от столь театрального, безнадежного и унизительного поступка.
Поздно вечером пришла Сильвия. Джулия ее впустила, но так и стояла у входной двери. Долгие визиты ей были нестерпимы, она хотела остаться вдвоем с дочерью.
— Я не знаю, почему ушла с Кентом, — сказала Сильвия. — Прости. Я не имела права тебя покидать.
Сестры обнялись и долго не размыкали объятий, привалившись друг к другу, точно здания, нуждающиеся в подпорках.
— Как мне быть? Я должна что-нибудь сделать? — проговорила Джулия, уткнувшись лицом в волосы сестры. — По телефону ты сказала, что после нервного срыва Уильям, скорее всего, не помнит о записке и чеке. Так ли? И что, при любом раскладе я должна быть женой человеку, которого больше не узнаю?
— Не знаю. Но я это выясню.
Следующим утром Джулия решила сделать генеральную уборку. Ей требовалось действовать. В гостиной она отодвинула журнальный столик и скатала тонкий коврик. Усадив дочь в сумку-кенгуру, Джулия оттащила скатку в подвальную прачечную и затолкала в барабан громоздкой стиральной машины. Разобравшись с этим, она достала из чулана хлипкую стремянку и сняла с окна гостиной шторы, которые служили ей еще на старой квартире. Эту плотную пурпурную ткань она выбрала в начала семейной жизни, потому что она казалась солидной. «Дура я была, — подумала Джулия, — дура набитая». Потом, не расставаясь с Алисой, отнесла шторы в подвал и включила машину в режиме долгого замачивания.