Обычно по воскресеньям Сильвия читала, а Уильям готовился к занятиям, иногда на пару с Эмелин, которой оставался еще год учебы. «Я очень хочу получить диплом, — говорила она, когда, усталая после целого дня в детском саду, собиралась на вечерние лекции. — Он важен для моей работы, но вообще-то я это делаю ради мамы, хотя она со мной не разговаривает». В ответ сестры крепко обнимали Эмелин, понимая, что словами тут не поможешь. Когда она наконец-то выпустилась из колледжа, они испекли трехслойный шоколадный торт — ее любимый — и осыпали ее конфетти.
Ближе к вечеру Уильям и Сильвия по воскресеньям шли на прогулку. Независимо от избранного маршрута, всякий раз они проходили мимо фресок Цецилии. Еще с шестидесятых Пльзень был известен своими красочными фресками, но в последнее время районные власти решили счистить старые муралы и позвали художников для создания новых. Почти на каждом перекрестке красовались Мартин Лютер Кинг-младший, Фрида Кало — высотой в три этажа — или цитата из Библии. Когда Цецилия заканчивала очередную фреску, Сильвия с Уильямом приходили на открытие мурала, собиравшее небольшую толпу на тротуаре, чтобы посмотреть, как со стены упадет огромное полотно. На следующий день о фреске писали в местной газете. Цецилии разрешили рисовать все, что ей хочется, и она писала женские лица. Одни настенные женщины почти прятались в уголке стены, другие занимали три этажа и выглядели свирепыми и прекрасными. Сильвия смеялась, потому что всякий раз Уильям говорил одно и то же: «Она похожа на тебя и твоих сестер». Запрокинув голову, Сильвия изучала женское лицо. «Нет, мы не похожи, — говорила она, — никто из нас не выглядит святой пятнадцатого века». Уильям пожимал плечами, не соглашаясь. Со всех многочисленных фресок на него смотрели четыре сестры Падавано, и ему вспоминалось, как сестры приходили на баскетбольный матч и сверлили его взглядами.
Уильям прикидывал, как сделать свою работу более эффективной. Теперь он лучше разбирался в физиологии спортсменов и мог безошибочно определить их травмы и слабые стороны. Уильям создал программу, по которой трижды — в начале, середине и конце сезона — опрашивал игроков. Список вопросов позволял выявить психологическое состояние ребят после перенесенных травм. Уильям хотел, так сказать, определить толщину льда под их ногами и не дать им уйти под воду. Полученной информацией он делился с тренерами и вместе с ними намечал особый подход к каждому игроку, чтобы улучшить его физическую форму и укрепить психологически.
— Я умел поддержать ребят и, если надо, протянуть им руку помощи, — сказал Араш в конце первого сезона работы по программе. — Но ты создал целую систему добра.
Положительный результат проявился достаточно быстро: после долгих неудач университетская команда обосновалась в середине турнирной таблицы, что было значительным шагом вперед. Уильям, ложась в постель рядом с Сильвией, чувствовал себя счастливым.
— Я хочу расширить твою систему добра, — сказал Араш и через некоторое время организовал бесплатный месячный баскетбольный семинар в парке неподалеку от библиотеки. В помощники он взял Уильяма и двух младших тренеров из университетской команды.
Школьные тренеры из неблагополучных районов Чикаго прислали на эти курсы своих игроков, самых усердных и умных. Араш, любитель поговорок, заставлял учеников скандировать хором: «Под лежачий камень вода не течет». Вместе с Уильямом он выявлял ошибки игроков — неверное положение корпуса при броске, неуверенное приземление, — давал им упражнения для укрепления голеностопа и предписывал пятнадцатиминутные занятия йогой перед сном.
Порой, глядя на мальчишек, жадных до мяча и похвалы Араша, Уильям вспоминал себя в их возрасте. Длинный и невероятно тощий, в спортзале католической школы он не ждал чьего-либо одобрения, знал, что не увидит родителей на трибунах и не получит паса от партнера, но страшно радовался, когда мяч попадал ему в руки. Однажды вечером Сильвия очень мягко спросила: «Может, ты передумаешь насчет Алисы?» Уильям покачал головой. Когда он смотрел на этих мальчишек в их беззащитном возрасте, у него внутри все ныло, и с этой болью он справлялся лишь потому, что помнил — сам он не отец. Сильвию он любил безоговорочно, но мысль о том, чтобы наблюдать, как кто-то, кого он любит так же сильно, пробирается из детства во взрослость, ужасала. Он сам еле живым одолел этот рубеж.