Он по обыкновению завтракал возле рынка, у молочных рядов, там всегда было чем поживиться. Выскребывая из стаканчика остатки ряженки, затыкая себе пасть белым хлебом, Шарик пытался думать о чем-то важном, чтобы не крикнуть: «Мне бы маленький пароходик, маленькую страну из двух жителей, где соленые волны целый день жуют сушу. Где часы заменяет любимая, круглый год без углов отвратительных, где она не пытается сделать из тебя человека. Просто любит таким, какой есть, похотливым, небритым, вонючим». Вряд ли можно придумать что-нибудь утопичней и лучше, тем более что ряженка улеглась в утробе.
Побежал Шарик к Мухе, чувствуя острую нехватку женского тепла.
– Муха, привет! У меня острая женская недостаточность, – ввалился в жилище Мухи Шарик.
– Это не опасно? – всполошилась заспанная хозяйка.
– Для тебя нет.
– А ты чего сегодня в такую рань?
– Сегодня же выходной. Я рано встаю в выходные, чтобы они были длиннее. Я тебя разбудил?
– Ну почти. Странный ты какой-то сегодня, Шарик.
– Я же говорю, у меня приступ женской недостаточности. Вышел я утром из конуры, встретил соседа, с которым мы в клетке на одном этаже, но все еще оставались людьми, и спросил, какое сегодня число.
– Сегодня, кажется, осень, но я не уверен.
– Осень? Уже?
– Тут я опомнился: осень, а я еще не израсходовал порох с весны. Слышишь, Муха, как одиноко бродит во мне герой лирический.
– Не герой, а гормон, – возразила Муха.
– Пусть так, он не может найти утешения, представляешь пустую берлогу, мою пустую постель, над нею картина со странным названием: «Ни весны, ни будущего, ни искусства».
– Зачем ты ее купил?
– Нет, я не покупал. Бывшая оставила, теперь вот висит.
– Мне кажется, это ты завис. Разведись с ней и выброси картину.
– Да как же я ее выброшу, она же в голове.
– Странный ты какой-то сегодня, Шарик. Пил, что ли, вчера?
– Не так чтобы очень, в голове моей бражка, она ставит одну и ту же пластинку: «Жизнь прекрасна, пока не задумаешься над этим». Весны хочется, Муха!
– Это не ко мне. И вообще скоро зима, поимеет даже тех, кого не хотела, холода дотянутся до тела худыми руками, оно будет ежиться и натягивать свитера – шерстяную ограду.
С тусклыми мыслями Муха достала из буфета печенье и сахар. Шарик процитировал:
– Ложками измеряется сладость в краю фарфоровых блюдец. – Хотел он взять ложку и уронил.
Звон заставил Муху содрогнуться и съежиться:
– Вот и я говорю, верная примета, вместо мужчины зима придет и оттрахает.
– Нет, Муха, никаких мужчин, только я.
– Я не узнаю тебя. Пей чай.
– Удивила. Иногда я настолько себя не узнаю, что начинаю общаться сам с собой на «вы».
– Шарик, ты точно болен. Это все от одиночества.
– Может быть. Ты не представляешь, как мне сегодня одиноко.
– А какое сегодня число?
– Не знаю. Разве одиночество исчисляемо?
– Смотря с кем.
– В одиночестве нет смысла, и за это я его обожаю.
– Я нет, тем более ноябрь.
– Вот почему на улице необъяснимо жарко, хочется стряхнуть пальто, весенний запах перелетных птиц насытил воздух.
– Их нет давно, – возразила Муха.
– Но мы перелетаем сами, склонные к метаморфозам. Целоваться тянет, целовать. Каждую вторую уже целуют губы улиц, обнимают руки переулков, – взял Шарик за талию Муху и закружил с ней вальс.
– Видимо, я первая, что-то меня пока не целуют, – засмеялась она по-женски, а Шарик вел ее и декламировал дальше:
– Пасть и есть прелюдия. – Поцеловал Шарик Муху в губы, а та все смеялась, не обращая внимания, что Шарик наступал в танце ей на лапы. Шарика было не остановить: – Весенним месяцем объявлен весь ноябрь! Народ прогуливает чувство долга, поцелуями, зима придет надолго. Остатки чувств в асфальтовом паркете еще куражатся. Ноябрь прекращает танцы, объявляет о закрытии сезона, он ищет занавес. «Ябрь» волочится, «но» необъяснимо жарко, хочется стряхнуть его и заново прожить весну! – завалил он Муху на койку.
Так, за разговором то с самим собой, то с кем-то еще, я, как всякий весенний ручеек, незаметно впадал в Неву. Дом за домом, каждый из них по уши в истории. На табличках вырезаны ответы Кто? Что? Здесь. Когда? Эти короткие сводки создавали еще больше вопросов. Как? С кем? Зачем? Но для этого фантазии уже не хватало опций: сегодня кроме скупых слов и цифр нужны были фото и видео. Дома начинались и кончались, таблички менялись, но моя память была привязана не к ним, она привязалась сильнее к архитектуре, к камню, каким бы холодным он здесь ни был.
Мозг трепался о своем, гонял, словно легкий ветерок, мысли и мыслишки, то поднимая их вихрем, то бросая, чтобы они хаотично падали, образуя мировоззрение, создавая впечатления.
«Все само рассосется, время вылечит, время придет и сделает минет невзгодам. Тебе надоело сидеть сложа руки – сложи из них дело. – Я восхищался атлантами у дворца Белосельских-Белозерских. – С мужчиной становится легко, когда он перестает самоутверждаться в глазах других женщин».
