Она относилась к нему, как к ребенку, потому что сама была одинока. Она заводила его с утра… миской вискас. Щенок-игрушка, он был ее клатчем, под мышкой. Конечно, и отношение было соответственное, то забудет где-нибудь, то не туда кинет, но самое неприятное, что под мышкой было жарко и воздух спертый. Хотелось общения, нормального человеческого, а не ути-пути, которые уже начали даже сниться вместе с чужими руками, что тянулись ко мне. Общения не хватало. Собачья жизнь – это когда общения не хватает. Отсюда и частые срывы. То подушка растерзана в пух и прах, то обои испорчены, то диван. А эта ревность, когдя я сижу на чужих коленках? Она думает, что я плохо воспитана, нет, это нервное. Она видит во мне предмет, между тем как я живое существо, всем живым нужно общение. Я же не чучело, я не интерьер, и даже не фокстерьер, я тойтерьер. Если бы меня взяли для охраны загородного дома, то, возможно, тогда близкие отношения мне были бы ни к чему, не было бы потребности в общении.
С полотен аппетитно и щедро бросались в глаза, в нос, в уши еда и чучела, подвешенные за крючья рядом с дичью, рыбой, овощами и фруктами. Будто собравшиеся на какой-то трансцендентный праздник. Я подошел поближе и прочел имя художника. Снейдерс. Натюрморт. Природа мертва. Чучела были равнодушны к его натюрмортам. В отличие от многих художников Снейдерсу повезло: он писал не в стол, а на стол, столы ломились от яств. Но аппетит уже пропал. Его украли те, что собрались вокруг столов, – чучела. Картины были аппетитные, чучела нет. «На что они намекают? Стремление к роскоши делает из нас чучел? Или уже сделало?»
– Ты ли это, Шарик? – радостно начала подметать хвостом землю Муха. – Тебя прямо не узнать: весь блестишь от счастья, ошейник с навигатором, выглаженный, выбритый, даже щечки появились. Никак работу приличную нашел? – обнюхала она меня.
– Да, взяли на таможню по знакомству, – пытался отстраниться он от ее любопытства, пахнущего давно утонувшей рыбой.
– И духи прелестные, Франция? – уткнулась Муха в мою волосатую грудь.
– Джи ван джи, – чихнул Шарик, стараясь высморкать эту рыбу.
– Ну, рассказывай, что за работа? – легла Муха на спину, зазывая его в свои объятия.
«Бабе совсем башню сорвало, – подумал тот про себя и повел носом, – течку чувств от кобеля не утаишь».
– Расскажи, чем ты там занимаешься? – перебирала она лапами в воздухе невидимые струны.
– Обнюхиваем багаж на взрывчатку на вокзалах и в аэропортах, – сделал он вид, что не замечает ее игривого настроя.
– Неужели она чем-то пахнет? – Муха вдруг вспомнила, что забыла почистить зубы после рыбы, и ей стало неудобно.
– Кому-то пахнет, а я только еду в сумках чую. Создаю видимость, нос, правда, устает к концу рабочей смены, у нас добрая половина таких неспособных работников, – сделал Шарик серьезные уши.
– А это не опасно? – вскочила она на ноги, будто тут же была готова меня защитить от опасности, и начала яростно целовать мою скулу.
– Нас смертниками называют, – снисходительно отмахнулся хвостом Шарик, добавив бравады в рассказ, – поэтому и кормят на убой. Пока тьфу-тьфу-тьфу, без жертв, – сплюнул длинный волос Мухи, прилипший к языку.
«Когда я хотел, она выкобенивалась, теперь, когда тебе говорят: на, бери – ты начинаешь отплевываться: может, не сегодня, потом как-нибудь. Капризная штука жизнь, не то что смерть, та всеядна», – рассуждал про себя Шарик, глядя на разгоряченную самку.
– В общем, работа как работа, собачья, – добавил он, уравняв себя в правах с Мухой, чтобы ей как женщине не было очень обидно за бытом прожитые годы. – Лучше расскажи, как у тебя отношения с космосом и его менеджерами, – сделал Шарик хорошую мину, демонстрируя внимание не только к Мухе, но и к ее заботам.
– Космос, как видишь, пока на месте. Готовимся, тренировки каждый день. Я так устала, Шарик. Трудно мне заниматься любовью без любви. Ради карьеры, если бы ты знал, как это тяжко! Каждая ночь независима до тех пор, пока не раздвинет ноги, – зевнула она так широко, что глаза ее заслезились.
– Имя на букву Б, жизнь на букву Б, бюрократия кругом, – подытожил Шарик. – Как я тебя понимаю, Муха.
– Ты не понимаешь! Потому что ты не хочешь лететь с нами. Может, выпьем?
– Я собой не торгую.
– Да, ты неисправим, Шарик. Тебе действительно нельзя туда. Ты можешь загубить всю программу.
– Не хочется быть подопытным.
– Да дело не в этом, ты слишком ветреный. Вдруг ты там встретишь кого. Космическую собаку. И сразу полезешь под юбку, – неудержимо продолжала фантазировать Муха, будто ее это заводило. – Тебе нельзя туда, это может испортить их представление о нашей морали. Случайные связи – они хуже, чем астероиды. Их последствия непредсказуемы. И когда уже все у тебя будет с ней на мази, в этот самый момент металлический голос объявляет на всю галактику:
«Шарик-1, я Дом-2, как слышите меня, Шарик-1, я Дом-2, я – Конура, может быть, так понятней. Шарик-1, вы слышате? Сука! Немедленно слезьте с космической суки! Немедленно возвращайтесь на базу, обратно!» А ты молчишь про себя: «Нет, ребята! Теперь вам меня уже не остановить».
