В его глазах она всегда была существом примитивным, несмотря на всю ее красоту. Он хотел установить на нее программу. Но свобода, чувство свободы, оно же в подкорке, микросхемой логики до него не достать. Она многое пыталась понять, он же требовал стабильного выполнения команд, что в быту, что в путешествиях, что в постели. Ох уж эти искусственно мятые простыни, сколько они заломали человеческих мечт. Понимания не было. То есть скоро стало понятно, чего он добивается, но именно поэтому не хотелось ему отвечать. Сбой программы. И ты, дурень, не обнаружив реакции на твой сигнал, решил усилить его. Сила – никому никогда не нравилось ее применение, если речь шла не о защите. Он пытался ее дрессировать, но она же не Каштанка из цирка, даже та в конце концов не выдержала. Туна тоже сбежала. Как сейчас помню ее передавленную красоту, которая постоянно ждала окрика, команды, оплеухи. За ней прискакал муж, на четвереньках он умолил ее вернуться, клялся, что все изменится и жить они будут по-другому. Так и случилось. Он начал во всем потакать ей, идти на поводу, только повод все равно остается поводом и столб столбом. Разъелся, стих, осовел, ослаб. Но как противна мужская слабость, как никакая другая противна. Слабость эта оголилась настолько, что стало видно ничтожество, с которым женщина связалась.
Лакированная обувь мне показалась знакомой, сами туфли меня не интересовали, если только взглянуть на себя со стороны. Когда-то для меня и это казалось удачным будущим: отражаться в чьих-то ботинках, смотреться в них как в зеркало и поправлять прическу. Но чем старше я становился, тем раньше вставал вопрос: неужели мы всегда будем смотреться в чьи-то ботинки, тех, кому и в подметки не годимся?.. С некоторых пор я разлюбил лакированную обувь. Жевать ее было неприятно, даже если кожа. Но все чаще попадался кожзам. Зато по обуви можно было сказать, куда ходит человек, как и зачем. Следы – именно они определяют человека по жизни. Оставит – не оставит. По походке можно было сказать, что творится у человека в душе. По каблуку – насколько он прав. Ходит ли он налево.
«Ходит», – сразу увидел стоптанный налево каблук Шарик. Пес поднял глаза и увидел художника в окружении людей, камер и микрофонов, тот давал интервью.
– Эту выставку я готовил два года. Точнее сказать, две выставки: «Протест мертвых безродных котов» и «Карнавал мертвых придворных дворняг». Ни одно животное не было с целью выставления как предмета искусства. Трупы собак и кошек я собирал по обочинам разных дорог.
– Чучело – оно и в музее чучело. Вы смотрели фильм «Чучело»?
– Я слышал об этом фильме. Речь идет об изгое общества, насколько я в курсе.
– Именно. Можно ли назвать ваши предметы искусства изгоями общества?
– Почему нет? Общество, стремясь избавиться от своих питомцев, выбрасывает их на обочину. Мир оттолкнул их, сначала высохли их мечты, как следствие начал сохнуть мозг, потом потухли глаза и наконец высох их внутренний мир.
Я увидел в кювете тех, с кем когда-то в детстве играл. Не справились с управлением, встали на скользкий путь, заносы, другая скорость жизни, они жили без тормозов.
Разглядывая очередное подвешенное к потолку чучело в фуражке, зачем-то вспомнился Полкан, он с детства мечтал стать военным. С ним мы были неразлучны. Любимой нашей игрой было разгадывать издалека марку обуви, как марку авто, играли, когда были щенками. Кто первый узнает бренд, тот получает очко.
Сначала он разминировал Полмира, а потом погиб в Нелепо. Нелепая война. Каждая из них по сути своей нелепа, и только пропаганда лепит горбатого, что лепа, еще как лепа.
Я знал, что служил он в войсках собак ру, в ходе очередной кибератаки попал в плен, был отправлен на мыло. Вот и вся житуха. Мог ли он предположить, что станет куском хозяйственного мыла? Чем пахнет это мыло и кто намыливает им свое хозяйство?
– Вчера я был в Петропавловской крепости. Очень понравилась. Особенно вид сверху. Крепость словно бабочка, пришпиленная к мундиру Петербурга, – эти слова были последними, что услышал от художника Шарик, он выдавил себя из толпы, лес ног разомкнулся над ним, будто после долгой тайги он вышел на опушку.
Встречи с бывшими, ни к чему ворошить прошлое, падшую листву отношений, что там под ней – личинки майских жуков. Май был прекрасен, едва я снова не перешел на личное. К Мухе возвращаться не хотелось, к художнику тоже, я вернулся к картинам, отвечая на вопросы Мухи и вставляя для приличия свои.
– А ты чем занимаешься?
– Смотрю «Я и моя собака». Показывают какую-то крашеную сучку, которая ничего не умеет. И хозяйка у нее точно такая же – крашеная болонка.
«Ребенок, – подумал про себя Шарик. – Она требует опеки. Какая же она несамостоятельная».
– Какая же она несамостоятельная, – повторила Муха его мысли.
«Глупенькая, большая, но все равно глупенькая».
– Глупая, – повторила Муха. – И хозяйка относится к ней как к глупой. О, взяла и убежала из эфира. Теперь хозяйке придется бегать за нее. – Маленькая неуправляемая тварь.
– Что ты смотришь?
– То, что показывают.
