– Что, что? Я, как всякая мудрая женщина, сдержалась, надо же было зуб вылечить. Потом, пытаясь сгладить свою вину, размягчился: «Анестезия нужна?» «Прибереги для себя», – улыбнулась ему. Когда он меня засанировал, я его так облаяла.
– А он что?
– Назвал меня сукой. Но я-то на правду не обижаюсь. Потом врач усы покрутил свои: «Говорил же, надо было лечить вас с анестезией».
Я сидел голый, на теплой кухне, расточительно выливая в череп чай, усаживая табак в легких. Время от времени отрываясь от компьютера, я наблюдал за дымом, чувствуя, как в воздухе хаотично снуют печатные буквы, воздух забит откровениями. Кумар разворачивается в одну большую строку, дым не рассеивается, просто его поедает прозрачность. Читаю очередное письмо, от другой подруги. Они как затяжки, но слова все те же: «я тебя не люблю».
– Что ты скажешь на это? – погладил я Тома, который тоже лезет в компьютер.
– Если ты про любовь, то я нет, – улыбнулся он. – А ты?
– И я нет, – не хотел я обманывать пустоту. – Сердце мое уже занято.
– Кем? – поинтересовался кот.
– Есть одна, сейчас покажу, – нашел я на экране ее фото.
– Она же замужем! – мяукнул Том.
– Откуда ты знаешь?
– Ухоженная, – посмотрел неодобрительно на мою шевелюру. – Я понимаю, что связи с замужними женщинами имеют свои преимущества и считаются предпочтительней. При условии, что с совестью договор подписан.
– Я встречаюсь с ней по любви.
– Давно?
– Уже несколько дней.
– Где?
– В Интернете.
– А-а.
– Никто никому не должен. Никто не должен никого делать счастливым, целую вечность.
– Да. Это большая проблема семейных, – многозначительно поднял хвост Том. – Короче, ты влюблен?
– Да. Пожалуй!
– Пожалуй, я тебе расскажу одну свою историю, когда одним жарким летом я несколько дней перекрикивался с одной дамой в ночи, она жила в доме напротив, и все было на мази. Почти что договорились о встрече, я уже фантазировал, как это будет и где. Вот здесь мне, дураку, придержать бы коня, наступать помедленней.
– А что случилось? – оторвался я от экрана.
– Супруги – одна сатана, вся эта перекличка велась ее мужем.
Без души – разве это мечта, это же чистой воды мещанство. Он был чужой, далекий, будто член пришел телеграммой срочной, остротой, которая ломилась в дверь моей страсти, с текстом – я тебя больше не люблю, но все еще хочу. Только я уже от этого столба отвязалась. Даже секс этот был уже не моим, чужим, я открыла почтальону, почерк был уже чужой, текст канцелярский, кровать стала местом пыток, от которых я должна была получить удовольствие, я – станком по производству секса.
На секунду мне захотелось оставить тебя у себя на чай, на вино, насовсем. Мгновенное чувство, минутная слабость, часовой завод, отсутствие месячных, негодная жизнь. Мне хотелось материться стихами: «Нет уж, хватит, слезайте, кончилась ваша власть». Но где там. Суке положено быть послушной. Самолюбие в позе.
«Поза не имеет значения, только угол, загонишь себя в такой, и пиши пропало, ходи угловатым, запаренным, продуктом парникового эффекта». – Шарлю показалось это до боли знакомым. Он почувствовал, как сейчас на носу у Мухи выступил конденсат. Она завелась, и запахло псиной.
– Мы же любили когда-то друг друга, Шарик?
«Любовь – она приходила и уходила, будто на работу, может, мы для нее и были той самой работой, а она делала из нас, как из заготовок, нечто прекрасное, уникальное, чем могла бы после гордиться. Как и всякие заготовки, не без сучков, да, теплый режим поддерживать было трудно». – Шарик увидел глаза Мухи, в них один только вопрос: «Чувствуешь ли ты то, что я чувствую?»
И опять эти строчки из писем: его слова прикасались, как ладони. Они трогали: гладили и возбуждали. Оказывается, у теплых слов тоже есть кожа.
«Нет, Муха, уже не чувствую. Чувства сдулись, хотя были, я точно помню, я всегда искал золотую середину между любовью и влюбленностью, между пьянством и трезвостью, между преступлением и наказанием». – Я снова вспомнил мраморного Достоевского. Красные гвоздики на его коленях, как угли, которые никогда не погаснут, как капли крови от харакири, сделанное его пером литературе. Теперь весь мир сострадает, точнее сказать, только учится сострадать по Достоевскому.
«Что во внутреннем мире?»
«Пообедал недавно, теперь вот вожу язык по зубам, в одном из них застряло мясо. Может быть, у тебя, Муха, я застрял так же, так надо выковырять, чтобы не сидел, не мешал, чтобы не разлагался. Прошлое – тлен. А ты до сих пор привязана. Правда, повод немного длиннее обычного, он может сматываться по мере твоих гормональных скачков. И это даже не зависит от того, насколько я далеко, насколько я давно. Поводок – личное дело того, кто привязан. А ты привязана к детям, к мужу, к вещам, к себе, трехразовой еде, к дому, к плите, к телевизору, к родителям, даже к небу, к погоде, к работе, к Александрийскому столпу. Я нет, я отвязался, и только поводок еще волочится за мной».
– Ты что будешь пить? – вынюхивала Муха.
– Мне все равно, только не молоко, – разглядывал я ее собачье жилище.
– Чай?
– У нас к чаю есть что-нибудь?
– Да. Чашки.
– Это все?
