– Хватит перебирать монетки, – улыбнулась ему белым сервизом родных зубов гончая. – Закажите что-нибудь выпить и больше не публикуйте на первой странице то, что достойно книги.
Шарик знал, что из всех самых приятных для нее занятий, будь то тонуть с ним в ароматах кофе, выматывать его душу, а потом заниматься любовью, она предпочитала сладко спать. И подсластив не двумя-тремя ложками сахара, чего хватило бы для всех этих занятий, а долгим беспробудным сном в постели, до краев наполненной мечтами. Поэтому позвонил ей после обеда:
– Привет! Как у тебя? Настроение новогоднее?
– Да какой там. Что за жизнь: любви нет, счастья нет, нет даже снега.
– Так не надо ждать, надо самой что-нибудь делать.
– А что я могу делать, я уже покрасила ногти. Чего ты не позвонил раньше?
– У меня телефон сел.
– При чем здесь телефон? Значит, не больно-то и хотел, – недовольно отвечала Муха.
– Ты думаешь, я звоню, только когда хочу тебя?
– Ты догадлив.
– Ты тоже.
– Кофе будешь?
– У тебя крепче ничего нет?
– Есть… чувства.
– Тогда лучше кофе.
– Что чувствует женщина, когда понимает, что ее просто хотят?
– Что она пользуется спросом, но цена занижена.
– Это все инфляция.
– Ага, надо поднимать цену на себя. Так чем займемся вечером?
– А ты что, не придешь?
– Приду.
– Тогда чего спрашивать.
Через двадцать минут мы встретились во дворе. У скамеек, там, где обычно собирался на солнышке всякий сброд. Бомжи тусовали тех, кому еще было где жить. Там было весело: ели, пили, устраивали разборки, потом кусались и били морды друг другу. Веселье. Мы с Мухой ушли, когда начался заключительный акт пьесы.
– Ну и что он тебе сказал? – расспрашивал я ее, пытаясь выдавить из себя хоть каплю ревности.
– Что любит меня.
– Прямо так сразу и сказал?
– Нет, как только я вышла замуж за другого.
– Ты уже и замуж успела выйти? Когда это было?
– В тридцать три. Ты помнишь свои тридцать три?
– Нет, хоть убей не помню себя в тридцать три.
– Может их не было у тебя? – повисла на его шее Муха.
– Так вы расстались, что ли, уже? – пытался Шарик удержать логическую цепочку.
– Чего бы тебе тогда звонила.
– Поздравляю!
– Вот, он мне Восьмого марта то же самое «Поздравляю!» сунул с порога хризантемами в нос.
– А ты что хотела?
– Тюльпаны. Настроение начало медленно падать. Собрав силу духа, я стала готовить ужин. Ну, знаешь, сыр, оливки. А он даже без вина, говорит, что у него давление и он пока не пьет. Нормальный, а? Как ты считаешь? Давление у него.
– Вроде да, с цветами даже. Пока чувствую только твое давление на него.
– Но у меня-то все в норме. В этот вечер я бы не отказалась от бокала шампанского.
– Ну, ты даешь – тюльпаны!
– Режу я салат, говорю, что к родителям хочу зайти, поздравить маму и сестру. А он мне под руку: «Давай я им тюльпанов куплю». Представляешь, мне – хризантемы, а другим – тюльпаны.
– Да уж, наглец, – заржал Шарик.
– Может, тогда они тебе ужин приготовят! – бросила я нож в кусты салата. Он психанул, выскочил, через минуту кинул мне на плечо шелковый красный шарф: «На, не пукай!» Тут уже психанула я, оставила салат и шмыгнула в ванну, выплакаться зеркалу. Когда я вернулась в себя, перед дверью стоит ведро, а там целая клумба красных тюльпанов. «Шикарно!» – воскликнула я про себя, а ему: «На хрена ты их купил?» – и прошла мимо в комнату, волоча за собой шлейф пренебрежения. Где-то через полчаса он зашел ко мне в спальню, как ни в чем не бывало: «Пойдем поужинаем». «Странный вкус у этого салата, ты не находишь?» – жевала я теплую зелень. «А я все думал, крошить бутоны или нет».
– Какая красивая у вас дружба! – съязвил Шарик.
– Это не дружба, это любовь.
– Тогда сочувствую. Так ты пережила уже?
– Ну, более-менее.
– Кислый какой-то.
– Ты про мой вид?
– Я не настолько искренен. Я про кофе. Знаешь, что может уберечь женщину от депрессии, кроме любимого мужчины и горького шоколада?
– Вера в собственное обаяние.
Дверь еле поддалась, я с трудом протиснулся внутрь квартиры. Все пространство было забито котом, по стене протиснулся к кухне, сел кушать. Кругом был Том и вещи, что он перепробовал.
– Том, тебе не кажется, что тебя здесь слишком? Не мог бы ты полегче, собраться что ли, тебя раздуло, ты в моей жизни занял слишком много места. Куда ни глянь, везде твой мех, твой пух, твое влияние, твой след.
– Да не раздуло, а поправился. Все это нервное. Сегодня думал то же самое, похоже, мысль у нас витала одна на двоих: вас, людей, так много в моей жизни, не жизнь, а сущий ад. Все время вы и ваши ноги. Вот следствие, расстроился, съел ваш годовой запас.
– Надо что-то с этим делать, – продвинулся я в глубь квартиры.
– Надо, только лениво, – хотел кот потянуться, но задел гардины. – Может, ну его, хозяин, ляжем спать. К утру ты как-нибудь привыкнешь. А то, что меня много, кстати, не так уж плохо. Теперь ты можешь меня погладить, так, между делом. Тебе же это нужно, не придется даже звать. Том повсюду.
– Ладно, – смягчился я. – Только сразу договоримся, что ты не будешь меня притеснять ни в правах, ни в пространстве.
– Идет.
– Есть будешь? Ах, да, извини, совсем забыл, – смутился я.
