Привидение (пер. Комаровой) полностью

В детстве я много времени проводил у своего дяди, в пасторской усадьбе.

Для меня это было тяжелое время, много работы, много порки и очень редко, почти никогда, не выдавалось свободной минуты для игр и развлечений. Мой дядя держал меня в такой строгости, что постепенно моей единственной отрадой стало ускользать из дома, чтобы побыть в одиночестве; если у меня выдавался свободный час, я убегал в лес или на кладбище, бродил между могильных плит и крестов, мечтал, размышлял и разговаривал вслух сам с собой.

Пасторская усадьба была очень красиво расположена, прямо у бурной речушки Глимма, широкого и каменистого потока, гул которого раздавался днем и ночью, ночью и днем. Какую-то часть дня Глимма текла на юг, какую-то — на север, в зависимости от прилива и отлива на море, но ее песня звучала все время, и воды ее неслись одинаково быстро летом и зимой, в какую бы сторону она ни текла.

На вершине холма находилось кладбище и церковь. Церковь была старой, деревянной, а кладбище совсем без деревьев и без цветов на могилах; но прямо у каменной стены на жирном кладбищенском черноземе росла пышная малина с крупными и сочными ягодами. Я знал каждую могилу и каждую надпись и видел, как установленные новыми кресты постепенно начинали крениться и, наконец, какой-нибудь штормовой ночью падали.

Но если цветов на могилах и не было, то летом все кладбище зарастало высокой травой. Она была очень высокая и жесткая, и я часто сидел там, прислушиваясь к тому, как ветер гудит в этой жесткой траве, которая доходила мне до пояса. И среди этого гула над всем кладбищем вдруг тоскливо проносился железный скрип повернувшегося на церковной колокольне флюгера. Казалось, будто это смыкались две железные челюсти.

Когда могильщик копал могилу, я часто разговаривал с ним. Это был серьезный, редко улыбавшийся человек, но очень дружелюбный ко мне, и когда он, стоя в яме, выбрасывал землю, он частенько просил меня отойти, потому что у него на лопате большая бедренная кость или ухмыляющийся череп.

На могилах я часто находил человеческие кости и пряди волос, которые я снова засовывал в землю, как научил меня могильщик. Я так привык к этому, что не испытывал ничего неприятного, наталкиваясь на эти человеческие останки. Под одним углом церкви был склеп, там было разбросано, а кое-где плавало, множество костей, и в этом подвале я проводил много времени, вырезая что-нибудь или выкладывая различные фигуры из рассыпающихся костей.

Но как-то я нашел на кладбище зуб.

Это был передний зуб, ослепительно белый и крепкий. Не очень задумываясь зачем, я сунул его в карман. На что-нибудь он мне, наверное, пригодится, может, его подпилить, придать другую форму и вставить в какую-нибудь из моих странных поделок из дерева. Я взял зуб домой.

Дело было осенью, темнело рано. Мне пришлось переделать много всяких дел, и прошло, наверное, часа два, когда я отправился в людскую, чтобы заняться зубом. Тем временем взошла луна, я смотрел на ее серп.

В людской огонь не горел, я был совсем один. Я не решался зажечь лампу до прихода работников; но мне хватило бы света от вьюшки в кафельной печи, если разжечь ее хорошенько. Поэтому я вышел в чулан за дровами.

В чулане было темно.

Когда я ощупью набирал дрова, я почувствовал легкий удар по голове, как будто пальцем.

Я быстро обернулся, но никого не увидел.

Я пошарил во тьме руками, но ни на что не наткнулся.

Я спросил, кто тут, но не получил ответа.

Я был без шапки, схватился за ударенное место на голове, нащупал что-то ледяное и сразу выпустил. «Вот странно-то», — подумал я. Я снова поднес руку к волосам, ничего ледяного больше не было.

Я подумал: «Что же это такое холодное упало с потолка прямо мне на голову?»

Я набрал охапку дров и вошел в людскую, разжег печь и подождал, пока не засветилось в отдушине.

Тогда я достал зуб и напильник.

Тут постучали в окно.

Я поднял глаза. За окном, прижав лицо прямо к стеклу, стоял человек. Он был мне совсем незнаком, я его не знал, а я знал всех в приходе. У него была рыжая борода, красный шерстяной платок на шее и зюйдвестка на голове. О чем я тогда не подумал, но что потом пришло мне в голову, — как я мог так ясно разглядеть эту голову в темноте, да еще из того угла, куда даже месяц не светил? Я увидел это лицо ужасающе четко, оно было бледным, почти белым, а глаза глядели прямо на меня.

Проходит минута.

Тут этот страшный дядька засмеялся.

Смеха не было слышно, но во всю ширь раскрылся рот. Глаза продолжали смотреть как прежде, но мужик смеялся.

Все выпало у меня из рук, я похолодел с головы до ног. В широко открытой пасти смеющегося за окном лица я вдруг увидел темную дыру между зубами — одного зуба не доставало.