Кнут Гамсун (настоящая фамилия — Педерсен) родился 4 августа 1859 года, на севере Норвегии, в местечке Лом в Гюдсбранндале, в семье сельского портного. В юности учился на сапожника, с 14 лет вел скитальческую жизнь. лауреат Нобелевской премии (1920).
Летним утром 1894 года меня неожиданно разбудил датский писатель Свен Ланге, который появился в моей парижской комнате на улице Вожирар с известием, что в городе началась революция.
— Революция?
— Студенты взяли дело в свои руки и совершают революцию на улицах.
Я не выспался и был зол, поэтому ответил:
— Окатите их водой из шлангов и смойте с улиц.
Свен Ланге, который поддерживал студентов, оскорбился и молча ушел.
«Дело», которое студенты взяли в свои руки, заключалось в следующем:
Объединение «Четыре изящных искусства» должно было организовать бал в увеселительном заведении «Мулен Руж». Четыре дамы, символизировавшие эти четыре изящных искусства, были практически голыми, из всей одежды на них была только шелковая лента вокруг талии. Парижская полиция довольно снисходительная и привычная ко всему, но тут и она вмешалась. Бал был прерван, заведение закрыто.
— Художники протестовали. Студенты во всем Латинском квартале поддержали их и тоже заявили протест.
Спустя несколько дней по бульвару Сен-Мишель проходил полицейский патруль. Студенты, сидевшие в тот момент у одной из многочисленных кофеен, стали выкрикивать оскорбительные замечания в адрес патруля. Парижская полиция терпелива и привычна ко многому, но тут один из полицейских разозлился, схватил тяжелую каменную пепельницу, что стояла неподалеку на столике на бульваре, и запустил ею в зачинщиков беспорядков. Он плохо прицелился, пепельница пробила окно в кабачке, попала в голову ничем не повинному студенту, и несчастный скончался на месте.
— И вот тут-то уж студенты взялись за «дело» по-настоящему…
После ухода Свена Ланге я встал и отправился на улицу. Большое оживление, масса людей, полиция конная и пешая. Протискиваясь сквозь толпу, я дошел до своего ресторана, позавтракал, зажег сигарету и собрался уходить домой. Когда я покинул ресторан, на улицах стало еще беспокойнее и народу прибавилось: для поддержки порядка на улицах прибыла пешая и конная национальная гвардия. Как только гвардейцев увидели на бульваре Сен-Жермен, их встретили улюлюканьем и камнями. Лошади вставали на дыбы, ржали, пятились; люди выламывали куски асфальта из мостовой и кидали их.
Какой-то человек возмущенно спросил меня, неужели я думаю, что сейчас уместно раскуривать сигареты. Я и не подозревал, что это так уж опасно; к тому же я почти не понимал по-французски, так что меня можно было извинить. Но этот человек кричал, отчаянно жестикулируя:
— Революция! Революция!
И я выбросил сигарету.
Теперь уже не только студенты и художники вышли на улицы; парижское отребье тысячами устремилось сюда, лаццарони, бездельники, отбросы. Они прибывали со всех городских окраин, выныривали из боковых улочек и смешивались с толпой. Не один порядочный человек лишился часов.
Меня несло по течению. Перекресток, образованный двумя бульварами, стал эпицентром беспорядков, и там, судя по всему, поддерживать порядок было крайне непросто. Довольно долго толпа делала что хотела. Через мост с другой стороны Сены подъехал омнибус. Когда он остановился на площади Сен-Мишель, кто-то из толпы подошел к нему и, сняв шляпу, сказал:
— Дамы и господа, пожалуйста, выходите.
И пассажиры вышли.
Тут лошадей выпрягли, а омнибус под всеобщее ликование перевернули на бок посреди улицы. Та же судьба постигла и следующий омнибус. Проходящие трамваи останавливали и так же опрокидывали, так что вскоре от тротуара до тротуара улицу перегородила высокая баррикада. Все движение прекратилось, люди, которым надо было идти дальше, не могли пробиться вперед, их увлекала за собой колеблющаяся людская масса, уносила в сторону и выталкивала в глубь боковых улочек, или даже сквозь дворы домов, выламывая запертые двери.
Меня снова поволокло назад, к ресторану, почти туда, откуда я пришел, а потом понесло дальше и дальше, я поравнялся с высокой черной металлической оградой вокруг какого-то музея — за которую и уцепился. Мне едва не оторвало руки, но я удержался. Вдруг раздался выстрел, два выстрела. Толпу охватила паника, народ стал разбегаться с истошными криками по боковым улочкам; одновременно полиция воспользовалась случаем и двинулась по всем направлениям следом за чернью, топча ее лошадьми и рубя саблями.
В этот момент мне показалось, что началась война.
Мне так повезло, что я стоял у ограды, где больше не было толкотни. Какой-то господин с искаженным от ужаса лицом, запыхавшись, подскочил ко мне. В руке у него была его визитная карточка, он совал ее мне с мольбами, очевидно боясь, что я убью его. На карточке стояло имя «dr. Hjohannes». Он, весь дрожа, объяснял мне, что он — армянин, что находится в учебной командировке в Париже, а вообще-то он врач из Константинополя. Я не убил его и сохранил ему жизнь. Я все еще хорошо помню этого господина, особенно его испуганное лицо с черной аккуратной бородкой и то, что у него была большая щербина между верхними зубами, хотя все зубы были на месте.
