Михаил Ульянов
Приворотное зелье
МОИ ТЫСЯЧИ ЖИЗНЕЙ
Я приступаю к книге, когда в стране творится что-то непонятное, страшное, название которому - кризис. Рушится банковская система, одна за другой закрываются еще вчера процветавшие на ниве коммерции фирмы, терпит крах, казалось бы, прочно вошедший в нашу жизнь средний и малый бизнес. Стремительно взлетела безработица, выросла нищета. Вздыбливается, как цунами, доллар, падает, как подкошенный, рубль.
Люди не знают, какие беды ждут их завтра. Обвал всего того, что еще не рухнуло? Голод? Гражданская война?
Потеряв веру во все, в поисках выхода люди начинают поговаривать о необходимости крепкой руки, тосковать по диктатуре. Видел по телевизору, как один крестьянин, видимо, вконец отчаявшись, заявил, что нам нужен Сталин. Он уже забыл, что связано с этим именем, в том числе и для крестьян, помнит лишь, что был порядок.
Я такой же, как все. Я живу в этом мире, я болею его болями, радуюсь его радостям. Я страдаю от его несовершенства. С ужасом смотрю, как любой гражданин страны, на все, что сегодня происходит. Но вечером я выхожу на сцену, серьезный или веселый, умный или не очень, и начинаю разговор, тоже серьезный или веселый, умный или не очень, но разговор о жизни.
Я актер. Моя профессия дает мне возможность за одну жизнь прожить множество других жизней, множество интересных судеб - и личностей исторических, и обыкновенных людей.
Я скоморох и трагик. Скоморох - потому что смешу людей. Трагик потому что люблю и ненавижу, страдаю и умираю на сцене в тысячах образов.
Все это игра, сочинение жизни, но люди верят нам, вместе с нами смеются, любят, страдают и плачут. В этом есть какая-то мистика. Знающие люди говорят, что над вулканами на вертолете лететь нельзя: его может затянуть в воронку кратера, настолько сильны там воздушные потоки. Нечто подобное, властно притягательное и для актера и для зрителя, представляет собой и театр.
Театр - приворотное зелье не только для актера. Во все времена были люди, которые с величайшим удовольствием ходили в театр, жизни своей не мыслили без него. Для них театр не только зрелище, но и храм, где жрецы театральной религии служат своему божеству. Это и "второй университет", как называли когда-то Малый театр. Люди приходят в театр не только, чтобы повеселиться, отвлечься, но и пережить что-то, поразмышлять над проблемами, которые волнуют всех.
Подлинное искусство всегда современно, будь то пьеса о короле Ричарде или повествование о председателе колхоза. Но по сравнению с кино актер театра имеет большое преимущество, которое коренится в самой природе театра: при всей своей условности, он являет собой "вторую реальность" определение это давно закрепилось за ним - реальность, которая может влиять на первую, в известных рамках, конечно. Мы как бы разворачиваем на сцене карту и показываем зрителю: смотри, откуда это проистекает и к чему приводит. Мы ориентируемся на жизнь, мы похожи на нее, обобщаем какие-то ее явления, но мы не жизнь.
Мне уже семьдесят с лишним лет, многое позади. "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?" - могу сказать я словами поэта. Больше полувека из отпущенного мне Богом времени я посвятил театру - лицедейству, представлению, скоморошничеству, изображению, игре - всему тому, в чем и заключается эта странная, не похожая ни на какую другую, чудесная и беспощадная актерская профессия.
Актер ничего в жизни в нормальном виде воспринять не может. Он воспринимает окружающий мир через призму своей профессии, не впрямую, а как бы в отражении сценического зеркала. Бывает, актеры так заигрываются, что начинают играть и в жизни, что иногда выглядит очень смешно. Иной в жизни "подменяет" себя своим героем, так вживается в образ, что не в состоянии из него выйти.
Борис Александрович Смирнов, замечательный ленинградский актер - в молодости он получил роль Гамлета, что говорит о многом, прежде всего о несомненном таланте,- был приглашен работать во МХАТ. Там, насколько я знаю, он почти ничего не играл, но сыграл Ленина. И стал после этой роли ощущать себя в некотором роде исключительной фигурой. У него изменился стиль поведения, он стал не таким общительным, как прежде. Он как-то признался, что не может ходить без сопровождения. "Почему?" - спросил я. "Ну,- отвечает,- сам знаешь, кого я играл". Он как бы сросся с образом вождя, определил себе строгие рамки поведения, соответствующие, как сейчас говорят, имиджу сыгранного им героя.
