— Так, так, — сказал уполномоченный. — Погодка-то, а?
— Погода хорошая, — сказал Иван Африканович. А уполномоченный взял косу, потрогал, каково она насажена на косьевище. Будто и в самом деле умел насаживать косы и будто ему на самом деле было важно, хорошо ли насажена коса у Ивана Африкановича.
— Так, так…
«Неужто опять? — подумал Иван Африканович. — Вот ведь беда какая, провались это и сено».
А уполномоченный перестал такать и говорит:
— Вы, товарищ Дрынов, наш актив и опора. На кого же нам в руководстве и опереться, как не на вас? Правильно я говорю?
— Оно конешно…
— Вот и я говорю, что вы депутат. Партия и правительство все силы бросили на решение Пленума. А у вас в колхозе люди, видать, этого недопонимают, им свои частнособственнические интересы дороже общественных.
Я не про вас говорю, вы свою ошибку поняли. Кто у вас еще по ночам сено в лесу косит? Вы как депутат должны нам подсказать. Вы мне перепишите всех на бумажку к завтрему. Где кто сколько накосил. А бумажку в контору занесите для принятия мер. Договорились?
— Оно конешно…
— Вот и хорошо, что договорились. А ваши стога мы не будем обобществлять, я скажу председателю. Все ясно? Ну, будьте здоровы, а бумажку завтра занесете.
Иван Африканович нехотя подал ему свою тяжелую лапищу, и уполномоченный зашуршал плащом, вышел из огорода.
Никакой бумажки о том, где кто косит по ночам, Иван Африканович не написал. Он и не подумал ее писать. И вот теперь его склоняли по всем падежам, на всех собраниях, до того дело дошло, что он даже опять похудел. Провались все в тартарары…
— Не знаю, что и делать, Катерина… — сказал он как-то вечером. Записали мои стожонки… Стыд. На всю округу ославили.
Катерина, как могла, начала его утешать:
— А ты, Иван, сходил бы к соседскому-то председателю.
Может, тот даст покосить в лесу-то.
Это была хорошая мысль. Иван Африканович еще тем летом перекладывал печи в конторе того, соседнего председателя, мужик он был хороший, заплатил тогда по два рубля на день.
Иван Африканович выкроил время, сходил в чужую контору, и ему разрешили косить на той, соседней территории, только чтобы потише, без шума. Они опять по четыре ночи ходили в лес вместе с Катериной. Правда, косили не подолгу. Катерине к пяти утра надо уже на дойку, да и ему к шести-семи на общий покос. Четыре ночные упряжки, косили старательно, надо было уже стоговать сено, как вдруг и приехал Митька. Шурин Митька из Мурманска, брат Катерины, не больно надежная опора Евстольиной старости.
Он приехал ночью, уже под утро, на запоздалой леспромхозовской машине, что везла на лесоучасток горючее. Слез у бревен Ивана Африкановича, поглядел вослед машине: шины все еще выписывали в дорожной пыли громадные восьмерки. Митька махнул рукой: доедет, — видать, не первый раз…
Митька покурил на бревнах, деревня спала. «Дрыхнут, — подумал он. — Вот жизнь».
Денег у него не было ни копеечки. Все деньги просадил, пока ехал из Заполярья, не было и чемодана с гостинцами и шерстяного свитера.
Митька без большого труда открыл запертые изнутри ворота. В избу заходить не стал, а поднялся на поветь.
Постель под пологом оказалась пустая. Он разделся до одних трусов, снял даже тельняшку и завалился спать, проспал чуть не до обеда, а днем, чтобы не слушать маткиных нотаций, подался на улицу. Евстолья-матьхоть и ругала его, однако накормила на славу, и он вышел на солнечную улицу, сходил в огород, сорвал и пожевал горькое перышко лука, зашел в баню, посидел на приступке. Ни зятя Ивана, ни сестры дома не было, и Митька пошел по деревне, увидел Курова, который у крыльца насаживал чьи-то грабли.
— Здорово, дедко! — Митька остановился.
— Здорово, брат, здорово. Вроде Митрей.
— Ну.
— Вот и хорошо, что родину не забываешь. Каково, брат, живешь? Не завел сберегательную-то?
Митька безнадежно махнул рукой и пошел дальше, такие разговоры были сейчас совсем ни к чему.
Пусто в деревне. Вон только у скотного двора какие-то звуки. Митька направился туда и встретил еще одного старика — Федора, он ехал от фермы на телеге с бочкой.
— Привет, дед!
— Тпррры! Стой, хромоногая. Доброго здоровьица. Не Митрей? Вроде Митрей, Катеринин брат. — Федор остановил кобылу, сидя козырнул Митьке. То-то Евстолья-то уж давно говорила, что сулишься. Надолго ли к нам?
— Да недельки две поживу, а там видно будет. — Митька угостил старика куревом, спросил:-Чего возишьто?
— Да вот за водой езжу по четвертый день. Ноне я, Митрей, воду вожу. Всю зиму солому возил, а теперь по другому маршруту.
— Что так? — Митька пришлепнул кучу оводов на кобыльем боку. Равнодушно поглядел на окровавленную ладонь, вытер о траву.
— Вишь, оно как получилось, — сказал Федор. — Старый-то хозяин вздумал в прошлом году водопровод провести коровам. Ну, установили всё, эти трубы, поилки, колодец выкопали, а Мишка Петров насос и движок поставил. До этого-то доярки на себе таскали, по колодам.
Ну, а как учредили водопровод, мы колоды-то эти все и выкидали да истопили, — куда, начальство говорит, эти колоды, ежели автопоилки есть. Механизация, значит. Да.
