Неловко обняв загипсованной и здоровой рукой телевизионную камеру, я приник к отводному глазку, стараясь, чтобы Дима был в кадре. Отсюда, конечно, техника не запишет звук. Дима сам зафиксирует его в непосредственной близости — недаром сделал вид, что почесал через рубашку грудь, это он включил диктофон.
Из вагончика показался жующий охранник. Усы его дёргались в разные стороны. Сегодня он был в сером свитерке, в милицейских синих брюках, в незашнурованных ботинках.
— Кого тебе?
— Говорил, что-то там у него заедает… японская техника, она ведь тоже…
— Ничего тут ни у кого не заедает… — отвечал сторож, подозрительно оглядывая гостя. — Ты, наверно, спутал адрес.
— Да? Алексей Иваныч сказал: конфиденциальный разговор. А он не тот, кто слово «прецедент» произносит, как «прецендент». Может, заменить кого хочет… Может, ты пьёшь тут, ворон считаешь?
— Я пью?! — вдруг обиделся сторож. — Да я вообще не пью… так, иногда за компанию… Если ты про четверг… я вот у них был… пять минут всего…
— Точно, точно! — выступил из-за урчащего автокрана мой знакомый бомж Сашка по кличке Зуб — у него, хоть он и юн, как школьник, ни одного зуба спереди. Страшно, когда смеётся.— У нас он сидел… даже не сидел, постоял и вернулся.
— А вы Туеву когда дом закончите? Всё резину тянете? Он обижался на вас за столом… Говорил, воруют.
— А ты кто такой?.. — оттолкнув Сашку-Зуба, вперёд шагнул основательный, крепкий мужичок — под стать самому Диме — в желтоватой штормовке, в сапогах.— А не пошёл ты на хер?!
— На хер? Вязать мохер? — подхватил весело Саврасов. — Мон шер, не хотите ли вместе со мной чесать мохер?..— Он притворился пьяноватым, но, боюсь, поздно.
Человек в штормовке вскинул седоватую голову — заметил нашу «Ниву» и, как я понял по выражению его лица, увидел в сумерках машины и отсверкивающее стекло объектива.
— А это ещё кто там?! А ну отсюда!..
— Да? — Дима сделал значительный жест рукой, полез в правый карман рубашки и вынул «корочки» тележурналиста. Открыл, показал, сложил, аккуратно спрятал. И, обернувшись, махнул мне рукой: вылезай, да с камерой, с камерой.
Я старый человек, бояться мне уже поздно чего-либо, но всё же вышел я из машины с неприятным ощущением на языке — словно предстояло лягушку глотать. Очень мне не нравились милицейские штаны сторожа, да и трое молчаливых строителей — у одного в руке топорик, у другого длинная выдерга, у третьего палка. В эти минуты моя неприязнь к Туеву как-то потускнела, ушла в прошлое, чёрт с ним с Туевым, подумал я. Уехать бы нам отсюда подобру-поздорову.
— Так это Николай Петрович!.. — вдруг радостно заорал беззубый Сашка и запрыгал перед дружками.— Он знаете какой весёлый! Петрович, спой частушку! Это учёный, учёный … — Зуб был как всегда пьян, ватная фуфайка нараспашку, на босых ногах тапки, он мычал от нехватки слов, заливисто смеялся чёрным ртом, стараясь втолковать строителям, что я не опасен.
Но его трезвые товарищи отчуждённо молчали, стоя полукругом. И сторож наконец меня, кажется, узнал.
— Стой там,— сказал жёстко Дима.— И снимай. Я, господа, представляю здесь студию «Глаза в глаза». Наверное, слышали… Вопрос: вы знаете, кому строите дачу, точнее — коттедж?
Строители молчали. Водители грузовика и автокрана вылезли было из кабин, но снова вернулись на место.
— Не знаете. И это правильно. Вот у меня справка из мэрии, получена сегодня… — Он развернул её и подержал несколько секунд перед седым мужичком в штормовке.— Вы тут главный, самый умный? Смотрите. Двадцатый участок… а это — двадцатый участок!.. — не принадлежит никому. На кого же вы горбатитесь?
— Ты бы, парень, не дурачился, а то худо тебе будет,— процедил сторож.
— Помолчи, дурак!.. — оборвал его бригадир. И, улыбнувшись, спросил у Димы: — Ну и какое тебе дело? Мы пролетариат, нам платят — мы строим. Зовут его, кажется, Егор Егорыч. Или Сергей Сергеич?
— Но земля-то ничья. Стало быть, строительство незаконно?
— Стало быть, так, — смиренно согласился строитель. — Но мы-то при чём?! Пошли, парни, перекусим, пока они тут что-то ещё снимают…
Грузовик взвыл и уехал, хлопая неподнятыми бортами. Наверно, левачит здесь парень, испугался. Водитель автокрана выключил движок. Стало тихо.
Дима мне кивнул — я погасил камеру. Дима сел на зыбкую гору досок и закурил.
— Ну, что ж, подождём Иваныча. А пока я вам стихи народные почитаю… Хотите послушать? — И зычным баритоном, напоминающим государственный голос Левитана, начал: — Молитва сибиряка.
Рабочие остановились поодаль и, позёвывая, тоже примостились — кто на валяющемся брусе, кто на пластмассовом ящичке из-под бутылок. Бригадир закурил, невзрачноликий юноша, нёсший палку, достал из кармана конфету, а третий, с выдергой, так и сидел с ней, с тяжёлой, изогнутой на концах, ковыряя землю возле ног.
