— Ну да, это вроде как черный ход. Которая дверь нам нужна — за той коридорчик и выход на задний двор… О, да вот же она! — Бурьян поднялся по узким каменным ступенькам и толкнул узкую дубовую дверь. — У-у, демонская рать, изнутри засов заложен!
— А пусти-ка! — добродушно отпихнул его Тумба. Набычился, с вызовом глянул на дверь и без разбега пихнул ее плечом. Дверь, хрупнув вырванным с корнем засовом, отлетела внутрь и крепко стукнула о стену.
И сразу незваных гостей оглушил пронзительный визг.
Убирая со стола посуду, Дагерта поглядывала на гостей и посмеивалась про себя. Она уже не раз замечала, что после вкусной и сытной еды люди становятся спокойнее и добрее, ссоры начинают казаться вздором, а невзгоды — мелкими неприятностями.
Вот и нынешние гости…
Альбатрос до ужина злился на весь белый свет, а теперь поглядывает на всех благодушно и снисходительно. Камышинка была чем-то расстроена, даже всплакнула, а теперь вон какая веселенькая! Поглядывает на грайанского актера, словно ребенок, который ждет обещанной игрушки. А сам актер, зажмурившись от удовольствия, смакует последний кусок лепешки с медом. Совсем не похож на человека, у которого над ухом лязгают клыки судьбы… или что он такое страшное про себя говорил?
Сайвамара привела себя в порядок, умяла миску тушеного мяса с репой, успокоилась и вспомнила, что она — настоящая дама… Славная толстушка, приветливая и не капризная. Только речи ведет такие, что голова от них болит. Словно порвали нитку бус, бисер рассыпался по углам — попробуй собери!
Ну, кое-что понять можно: вдовушка из Фатимира, просватана за торговца сукном в Джангаше. Жених и приданое вперед получил, на него дом отделал, чтоб было куда молодую жену привести. Да что-то задержался, не едет за невестой. Та и махнула в Джангаш, чтоб не ждать до зимы. Как сама объяснила с милым простодушием, очень замуж хотелось. Да не задалась поездка. Сначала путники наткнулись на троллей и еле спаслись. Потом слуги решили ограбить госпожу — едва убежала…
А теперь пригрелась у очага, разнеженно поводит плечами — так, что подрагивает большая грудь (вот уж чем боги не обидели, хоть тарелку сверху ставь!).
А Камышинка, робея, что-то шепчет юному грайанцу. Тот выслушал, кивнул и через стол обратился к Раушарни:
— Мастер, мне напомнили про твое обещание прочесть нам что-нибудь!
Раушарни не без сожаления глянул на недоеденную лепешку, отложил ее — и преобразился. Погрустнели глаза, чуть опустились уголки губ, все лицо как-то осунулось. Ну, ясно: сейчас будет оплакивать утраченный талант. Ломаться, стало быть, начнет…
Но тут оживилась Сайвамара:
— Меня покойный свекор водил смотреть пьесу королю привезли обезьяну не помню как называется в нее вселилась Многоликая всем нашептывала гадости королю начать войну принцу убить короля советнику переспать с принцессой а что Серая Старуха не могла в кого поприличнее превратиться?
И уставилась на Раушарни в ожидании ответа.
Все заухмылялись, кроме актера, который произнес мечтательно:
— «Дары из-за моря». Не шедевр, но есть выигрышные роли. Я там принца играл — давно, почти мальчишкой.
— Обезьяна, — снисходительно растолковал женщине Лейчар, — воплощает в себе все темное, что есть в наших душах.
— Ничего себе если б со мной обезьяна заговорила я б окно лбом вышибла страхи такие принцесса бедненькая как плакала как молилась я тоже ревела свекор сказал дура ты Сайвамара а боги нас с принцессой услышали послали орла он унес обезьяну я так боялась что веревка не выдержит на которой орел и обезьяна поднимались в небеса а господин тоже про страшное будет читать?
— Нет, — улыбнулся Раушарни. — Ничего страшного. Пожалуй, пару монологов из одной старой комедии. Есть там два персонажа. Хозяин — угрюмый философ, разуверившийся в жизни. Слуга — тоже по-своему философ, только более жизнерадостный и наглый… Итак, хозяин ведет разговор с воображаемым собеседником…
Он сплел пальцы, устремил взор перед собой, чуть нахмурил лоб. Все напряглись, глядя на незнакомца, что возник вдруг за столом. Не актер Раушарни, даже не загадочный скиталец, что «прискакал сюда сквозь мрак и ветер». Просто грустный человек со взглядом, припорошенным усталостью. И голос был негромким и горьким:
