Девушка в отчаянии схватила цепь, державшую её за лодыжки, и так же беспомощно и истерично, как это ещё недавно делала Эллен, принялась дёргать за неё. В конце концов, она была такой же беспомощной прикованной рабыней.
— Скажи спасибо, что тебе позволили жить, рабская девка, — бросила ей Котина.
Эллен задумалась, хотела ли она сама быть рабыней, или всё же нет? Конечно, ей не хотелось носить такой жестокий, широкий, толстый и тяжёлый ошейник, вроде того, который был на ней в данный момент, и в котором она едва могла опустить голову. Фактически, это был ошейник для наказания. Она совсем не хотела сидеть у всех на виду, на полке, прикованной к ней цепью. Но с другой стороны ей было совершенно ясно, что хотела она быть рабыней или нет, она ей была, причём, не из-за ошейника или клейма, а по причине её собственного характера. Что происходило с ней?
«Не притворяйся, что Ты хочешь быть свободной», — мысленно закричала она на себя. Разве она, сама не хотела кричать о таких вещах? Разве это от неё не ожидалось? Хотела ли она быть свободной, на самом деле? Конечно, она знала, что её общество настаивало на том, что она должна хотеть быть свободной. Но что было делать ей самой, если он знала, что глубоко внутри её сердца, под наслоениями правил её общества, глубоко под требованиями конвенций, жило что-то, что хотело любить и служить, беспомощно принадлежать, быть обладаемой и доминируемой? Но теперь она осознала, что её прежнее патриархальное общество наложило свои ценности на оба пола, что оно обобщило свои собственные предубеждения. Кто-то решил, что то, что было хорошо для мужчины, должно быть хорошим и для женщины, и также и наоборот. Разве они не были одинаковыми? Разве они не идентичны? Но не выглядел ли глупцом и невежей тот мужчина, который, увидев любимую женщину, внезапно, под влиянием импульса, опустившуюся перед ним на колени, с любовью смотрящую на него снизу вверх, отдавая ему уважение и почтение, которое её природа требует отдать, потея от смущения, торопится поднять её на ноги, при этом выговаривая ей, и убеждая её, что на самом деле, она должна вести себя как мужчина. И она, пристыженная, вынуждена подняться, хотя бы потому, что этого хочет он, всё ещё пытаясь ему понравиться, даже, несмотря на его отрицание её на мгновение приоткрытых глубин. Всё выглядит так, что он желает того, чтобы она была для него не женщиной, поскольку это, кажется, его пугает, а чем-то ещё. Так может она просто не та женщина, которую он хочет, или хочет не женщину, а что-то ещё, быть может, псевдомужчину? Так, или примерно так, Эллен, лёжа на цементной полке, рассуждая над этими вопросами, постепенно пришла к мысли, очаровавшей её.
«Я же не хочу быть свободной, — осознала она. — Не будет ли для женщины ересью, или точнее, не будет ли ересью для тех, кто настаивает на том, что женщины должны походить на мужчин, и должны стать имитаторами мужского пола, высказывать такие мысли? Я была свободна, я знаю, на что это похоже, и каковы у этого ценности. Я знаю, что значит быть свободной. Я испытала свободу. Я знаю, на что это похоже. Но я уже была, и есть, рабыня, и знают о том, на что это похоже, каковы ценности у этого. Или точнее пока только знаю, что они есть, эти ценности, эти глубокие ценности, связанные с моей неволей. Я подозреваю, что только начала ощущать их. Так давайте позволим оставаться свободными тем, кто хочет быть свободными, и не будем мешать становиться рабынями тем, кто предпочитает быть рабынями. Неужели нам нельзя просто дать свободу быть теми, кем мы больше всего жаждем быть? В противном случае, какая же это свобода? Свобода соответствовать чуждому стереотипу, образу жизни наложенному извне? Я — родилась рабыней. Думаю, что знала об этом в течение многих лет, просто мне отказали в моём рабстве. Теперь, наконец, я оказалась на планете, на которой я могу, а действительности и должна, выразить свою самую глубинную, самую страстную природу. Я — рабыня, и мне нравится быть рабыней, однако я, разумеется, не осмелюсь позволить узнать об этом какому-либо мужчине. Насколько ужасно оказаться у ног мужчины, который знает о том, что Ты — прирождённая рабыня! Как он отнесётся к тебе? С презрением и похотью, разве что?»
Но её, лежавшую на полке и рассеянно наблюдавшую за толпой, вдруг охватил страх.
«Я — рабыня, — подумала Эллен. — Я прикована цепью. Я нагая. Я в их власти. Они могут сделать со мной всё, что им вздумается!»
И она внезапно почувствовала себя необыкновенно уязвимой. На ней больше не было защиты железного пояса. Она подтянула ноги ещё ближе к телу. Жёсткая безопасность, защита, оборона железного пояса остались в прошлом. Теперь все её прелести, со всеми их соблазнительными, прелестными очертаниями, во всех интимных подробностях, были открыто выставлены на показ. Она, во всей своей красе, прикованная цепью к полке, была уязвимо выставлена на всеобщее обозрение, продемонстрирована всем желающим. И продемонстрирована полностью.
