— А-а. Я говорю, зачем было тогда кнутом? За что? Сказал бы — я так понял. Так всю жизнь робил, не рассуждал, раз батя не велел, а теперь задумался: к чему? К чему, например, надо было дом этот ставить? Кряхтеть, надрываться? Чтобы теперь в нем вдвоем с бабкой в прятки играть? Да ладно бы вдвоем, а то она как уедет к дочери… Выйдешь на середину комнаты: ого-го! — только эхо по углам раздается! Один, как перст…
Дядя Петя некоторое время лежит молча, обиженно дышит и заключает:
— Вот и выходит, Женька, что труды мои были ни к чему, дети про меня забыли, а почтальон…
— Не надо так отчаиваться. Все еще образуется, — лишь бы что-то сказать, успокаиваю я дядю Петю.
— Эх, Женька! У меня на работе товарища проводили на пенсию, а он через две недели помер. Все строился: баню свою, избушку в саду поставил — жить собирался. Придешь к нему — он что-нибудь делает, напевает: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди». Так и я — прособирался. Ладно, спим.
Жень, — слышу я напоследок, — а он придет ко мне, почтальон-то, или мне его не ждать боле?
— Придет, — отвечаю я сквозь сон.
Когда я возвращаюсь с экзамена, дядя Петя, наклонившись над плитой, что-то перемешивает в сковородке.
— Сдал? — интересуется он.
— Вроде сдал.
Дядя Петя достает из шкафа чистые тарелки, вытирает каждую полотенцем.
— Может, подогреть?
— Что?
— Тарелки. Англичане подогревают.
— Мы же не англичане.
Обед действительно хорош: под жареной молодой картошкой оказался срезанный пласт мяса. Кушанье было приправлено острым соусом, обложено свежими помидорами.
— Вкусно, — хвалю я.
К нам приходят соседи: Иван Николаевич Пильщиков и Егор Степанович Мякишев, оба шоферы. Налаживается неторопливая беседа, а потом смачная игра в карты. Она сопровождается такими бесцеремонными подковырками, какие могут позволить себе только давно знакомые люди. Больше всего достается хозяину. За его простодушие. Но снова интересно: почему именно к простодушному-то всех и тянет, у него собираются? Не забывают и про меня.
— Евгений, ты почему с нами в карты не садишься играть?
— Не умею.
— Так мы тебя научим.
— Повременю.
— Ну, какой ты парень: вино не пьешь, в карты не играешь, к девкам не бегаешь.
— Ему некогда, — заступается за меня дядя Петя. — Выучится — тогда наверстает.
— С образованием, конечно, поспособнее, — соглашается степенный Егор Степанович.
— Женя, — это Пильщиков, — а ты какую науку собрался изучать?
— Русский язык.
— Понятно. А вот я тебе один вопрос отвлеченный задам — ответишь или нет?
— Попробую.
— Скажи, рак — рыба или нет?
— Нет, не рыба.
— А почему? — хором спрашивают все трое.
— Потому что ползает.
— Ползают не только раки, — мягко возражает Егор Степанович.
— Ну… не плавает.
— Как не плавает? Камень над ним пошевелишь — плывет!
Я ворошу в голове сведения по зоологии, но никак не могу вспомнить отряд.
Партнеры заканчивают игру, встают, начинают собираться.
— Ну, что, Женя, вспомнил про рака? — спрашивают на пороге.
— Членистоногое.
— Какое?!
— Членистоногое.
— Здорово! — подавленно восхищаются мужики, но усомниться не решаются. — Вот что значит грамота. Ладно, прощайте.
— А что, дед, бабка твоя, поди, замуж вышла?
— Пускай. Мне же лучше.
— Почему?
— Потому. Во-первых, не ворчит никто, во-вторых, какой от нее толк? Говорить — все переговорено. Я ей, например, возьмусь что-нибудь толковать, через полчаса спрашиваю: «Ты что по этому поводу думаешь?» — «То же самое, что и ты». Я начинаю догадываться, что она меня вовсе не слушала, и строго спрашиваю: «Повтори, что я рассказывал». — «Вот, — отвечает, — дожил! Что говорил — не помнит!»
Дядя Петя провожает товарищей до ворот, возвращается, закрывает дверь.
— Ну что, спать? Спать.
Мы расправляем постели, забираемся под одеяла.
— Жень, а ты сам это выдумал или они правда членистоногие?
— Правда. Не такой уж это важный вопрос, чтобы из-за него голову ломать.
— Может, и так. А если глубоко задуматься, то можно и голову нарушить. Хм… Членистоногие… Надо же выдумать. Ты, Женя, в другой раз смелее отвечай. Не бойся иногда и про такие пустяки задумываться. Ничего ей, твоей голове, не сделается. Маленько надо.
— Надо, — засыпая, соглашаюсь я.
Я уже успеваю заснуть, как вздрагиваю от того, что меня кто-то легонько трясет.
— Жень, — слышу сквозь сон, — я думал, ты не спишь, потому и пришел. Лежу как чурбак с незакрытыми глазами. Ты никогда чурбаков с незакрытыми глазами не видел?
— Нет. — Мне, кажется, уже не до смеха.
— Тогда я первый. Я, знаешь, что тебя хочу спросить? Сегодня какое число?
— Семнадцатое.
— Значит, все правильно.
— Что правильно?
— День рождения мне сегодня. Пировать надо было.
— Правда?
— Правда.
— Поздравляю.
— Спасибо.
— Что же вы раньше молчали?
— Забыл. Сам забыл.
— И… никто?
— Никто. Обидно, Женька. К соседу, бывало, приду, к Пильщикову, в праздник, а он при тебе возьмется нарочно открытки перебирать, к шкафу их прилепляет. А мне — ничего. Ни письма, ни грамотки.
— Надо было хоть мне сказать. Все-таки праздник.
