— Какой там праздник, Женька! Вот если бы мне сегодня семнадцать стало… Тут реветь надо, а не радоваться. Ведь пятьдесят девять лет! А спроси — шибко и вспомнить нечего. Все ждал от жизни чего-то. И дождался. Пятьдесят девять стукнуло. Ладно, ложимся. Правда, спать будем.
И уже на сон грядущий слышу последнее:
— Пили-ели, веселились, подсчитали — прослезились.
В пять утра дядю Петю начинает, по его собственным словам, к и д а т ь. То есть от кашля складывать пополам и бросать по кровати.
— Курить надо меньше, — не удерживаюсь я от совета. — Тем более что легкое простреленное.
— Может, ты скажешь, что и водку пить вредно?
— Не знаю, — не желаю я быть несправедливым. — Только курить вам не надо.
— А я сам, Женя, знаю, что не надо, только боюсь бросить. Мы в детстве, бывало, купаемся на пруду у запоров, достанем со дна котелок ржавый, положим на берег сушить. А он через полчаса весь рассыплется. Так и я: перестану курить и — как ржавый котелок…
Я не спорю, слушаю, как дядя Петя собирается и уходит на работу. Седьмой час утра. В открытое окно вместе с дуновением ветра влетает птичье щебетание, в утреннем воздухе слышны далекие и близкие звонки трамваев. Город…
Я встаю, выхожу в сад. Высокий, на одном вкопанном в землю чурбане стол приспособлен, чтобы пить чай стоя. Под яблоней невесть для чего крутящееся кресло. И дорожки, посыпанные песком, обведены белыми камушками. Чисто, опрятно — старики дело знают.
Я вспоминаю ночь — сегодняшнюю, предыдущую… С жильем мне повезло. Только голова болит. О том, чтобы сесть за книги, не может быть и речи.
«Голова, — сказал бы на это дядя Петя. — Где они себе эту голову испортили? На войне? Таблеток надо. Березовых».
— Дядя Петя, — сказал я, расстилая постель, — сегодня не надо никаких разговоров, спим сразу. Завтра экзамен. Договорились?
— Договорились.
— Железно?
— Деревянно.
Уже укладываясь, дядя Петя как бы про себя заметил:
— Дождик, наверное, будет — рука заныла раненая. А может, и не будет.
— Спокойной ночи, — говорю я.
— Спокойной ночи, — отвечает дядя Петя и выключает свет.
Минут через пяток я слышу бормотание с его стороны.
— Что?
— Спокойной, мол, ночи, приятного сна.
Еще несколько минут тишины и снова:
— Желаю увидеть осла и козла. Рифму долго не мог подобрать, а то бы сразу сказал.
Бьют часы. Небольшая пауза — и снова:
— Ты сколь насчитал?
— Одиннадцать.
— И я одиннадцать. Значит, правильно.
Дядя Петя, кажется, надежно замолкает, а я, как нарочно, уснуть не могу. Вспоминаю дом свой, городишко, речку. Каждую тропинку, как наяву, прохожу на сон грядущий. Товарищей своих вспоминаю… Уже начал забываться, как услыхал:
— Жень, а ты целоваться умеешь?
Подушка у меня под щекой сделалась горячей, но я ответил твердо:
— Нет, не умею.
— Вот и я тоже до тридцати лет с девками не водился. Война! Стали в армию забирать, меня соседка Катя — восемнадцать лет! — пришла на вокзал проводить. «Поцелуй, говорит, на прощанье». Ну, я нагнулся и в щеку ее… как мертвого покойника… А у тебя, поди, уж захтепа есть?
— Есть.
— И карточка с собой?
— Да.
— Покажи. — Дядя Петя мигом включает свет, подсаживается ко мне на постель, замирает в ожидании. Я достаю из пиджака блокнот, показываю фото.
— Как звать?
— Иринка.
— Гм. Красивая. Ишь ты. Они, поди, ненадежные, красивые-то?
— Моя вроде надежная.
— Ни разу не приснилась тут?
— Давайте не будем об этом?
— Понятно, снится… Снова заныла.
— Рука?
— Она. Хоть отрубай ее на ночь — опять покою не даст. Но ты спи. Я мешать не буду.
И снова я просыпаюсь от света, но не яркого, а весьма слабого. Дядя Петя стоит перед зеркалом и примеривает желтую хлопчатобумажную рубашку. Обновка явно не его размера, между шеей и воротом могут свободно войти два пальца. Но дядя Петя пытается уладить дело курортным, не в тон, галстуком.
— Сноха подарила, — комментирует он события. — На день рождения. Хоть одна… вспомнила.
Я еще раз взглядываю на шею дяди Пети, торчащую из воротника, и про себя решаю, что женщина здесь ни при чем. Но я не выдаю своих догадок и хвалю «подарок»: ничего, мол, после стирки усядет.
В ту ночь я уснул так крепко, что утром не заметил, когда дядя Петя ушел.
Сегодня дядя Петя пришел домой сам не свой, молчаливый, состарившийся. Не глядя мне в глаза, поздоровался, походил по комнате, повздыхал. Достал из шкафа графинчик, налил полстакана и сел за стол. Посидел, мучая посудинку в руке, но все не пил. Словно по-трезвому решил кое-чего додумать.
— Нет уж, не видел если жизни, то и не увидишь, — наконец сказал он и не совсем решительно выпил. Говорить ничего не стал, а сразу лег на кровать и, закрыв глаза, замер без движения. — Здоровый был — годился, а теперь выдохся, так можно в отвал.
— А что случилось, дядя Петя?
— Та…
— Что-нибудь по работе?
— Помирать надо, вот что случилось.
— Да кто вас так обидел? Вы же — ветеран войны!
— А что, ветераны — не люди, что ли? И для них всего хватает.
— Начальство?
— Начальство… Он начальством-то неделю назад стал, а уже прижимает.
— Кто?
