Настенные канделябры с позолоченными подсвечниками уже заливали светом гостиную Джейн, когда доложили о приезде джентльменов. Три леди встали со своих мест, чтобы приветствовать их.
Джонатан взглянул на Серену. Она поздоровалась с Лэнгли, который вошел первым, а потом повернулась к нему с каменным выражением на лице.
Это было точно так же, как в прошлый раз, когда он увидел ее в Гайд-парке. Черт побери, он вовсе не желал, чтобы она питала к нему неприязнь. Ведь теперь она, разумеется, поняла, что он не намерен разоблачать ее тайну. Это было бы ударом не только для нее, но и для ее семьи. Он не станет причинять боль ни ей, ни любому из членов этой семьи.
Серена сделала реверанс, на который он ответил вежливым поклоном.
– Как всегда, рад видеть вас, мисс Донован. – Он повернулся к ее сестре, которая стояла рядом с ней. – Мисс Феба.
– О, милорд, – оживленно откликнулась на приветствие младшая сестра. – Так приятно снова увидеться с вами!
Принужденно кивнув, Серена повернулась к Лэнгли, и тот взял ее руки в свои. Стараясь не реагировать на это, Джонатан обратился с любезностями к хозяйке дома.
Разговор был легким и оживленным, однако несколько натянутым, и Джонатан не сомневался, что это вызвано его присутствием. К счастью, всего через несколько минут последовало объявление, что обед подан.
За столом соседкой слева от Джонатана оказалась Феба, а справа – Серена. Джейн заняла место напротив него между двумя джентльменами.
Когда подали суп, Джонатан повернул голову вправо и спросил:
– Радует ли вас погода в Лондоне этим летом, мисс Донован?
– О да, – ответила Серена, вероятно, из необходимой вежливости. – Она куда более приемлема, нежели погода в летние месяцы у нас дома.
– Какова же она в Вест-Индии в это время года?
Она заговорила о большой влажности воздуха и душной жаре на Антигуа, и было ясно, что обыденность темы разговора приносит ей душевное облегчение. Это побудило Кинсайда, который сидел за столом как раз напротив Серены, пуститься в расспросы, и далее обед принял вполне обычное направление – каждый говорил о вещах, которые по большей части ничего не значили.
Но Серена сидела справа от Джонатана, и даже тогда, когда разговор зашел о необходимости усовершенствования уличных фонарей в некоторых районах города, он наслаждался ее присутствием. За обедом ощущался то особый запах устриц, то аромат жареного гуся или утятины под острым соусом, а ему грезился запах песчаного пляжа и соленого морского воздуха. Он чувствовал тепло Серены. Когда она улыбалась, сердце у него начинало биться чаще и сильнее, а когда она говорила, ее слова проникали ему в душу.
Серена была рядом с ним, и он забывал обо всем на свете. Даже о ее грядущем браке с Уильямом Лэнгли.
После обеда Серена прочно обосновалась на краешке лимонно-желтого диванчика и наблюдала, как леди Монтгомери и Феба играют в четыре руки на фортепиано. Белокурые локоны Фебы золотились в свете канделябров, а каштановые волосы леди Монтгомери гармонировали по цвету с фортепиано из красного дерева.
Мистер Кинсайд с видом восторженным и сосредоточенным наблюдал за ними со своего места возле пианино. Джонатан устроился на стуле рядышком. Внутренняя связь между ним и Сереной не прерывалась. Эту связь мог бы почувствовать и Уилл, который стоял за спиной у Серены, опершись ладонью на спинку желтого диванчика.
Серена сцепила руки на коленях, ощущая некую необычность и создавшегося положения, и настроения окружающих.
Краешком глаза она заметила, что Джонатан сидит выпрямив спину и расправив плечи, внимательно наблюдая за музыкантшами. Ей было любопытно, о чем он думает, наблюдая за игрой леди Монтгомери, так как взгляд его был сосредоточен именно и только на ней. По сравнению с хозяйкой дома Серена чувствовала себя кем-то вроде упитанной молочницы с веснушчатыми розовыми щеками и растрепанными длинными волосами. Леди Монтгомери с ее аккуратной прической, правильными чертами ухоженного лица и элегантной осанкой выглядела более взрослой и более утонченной, чем Серена, которой оставалось лишь мечтать о подобной изысканности.
Вопреки всему плохому, что она узнала о нем, какая-то часть ее существа до боли хотела снова сесть рядом с ним, жаждала спросить, что он нашел в леди Монтгомери, – она красива, правда, но Серена почему-то считала, что пробудить у Джонатана любовное влечение может женская красота не этого типа.
Ее кожа помнила соприкосновение с его кожей, плотной и теплой. Серена вспоминала, как смотрела на него, бывало, всю ночь, налюбоваться не могла на его синие глаза. Больше ни у кого не видела она таких влекущих, чарующих глаз.
Феба и леди Монтгомери завершили исполнение пьески на фортепиано бурным и замысловатым пассажем, после чего встали и поклонились слушателям.
Мистер Кинсайд, с которым Серена познакомилась только в этот вечер, встал и зааплодировал.
– Браво! Прекрасное исполнение. Просто изумительное. Талантливое, позвольте мне сказать.
Щеки у Фебы порозовели от его похвалы, и она взглянула на леди Монтгомери, которая любезно взяла, так сказать, поводья в свои руки.
