— Мы собирались пойти, но вместо этого оказались в отеле «Amore»…
— Что значит: «Мы оказались в отеле «Amore»? В четырнадцать лет ты не должна оказываться в сомнительном отеле! Ты понимаешь, что должна была приехать домой около часа назад? — кричит мама. Я уже готова заорать на нее в ответ, когда ее разъяренное выражение лица исчезает и сменяется слезами.
Мы с Питером ошарашенно смотрим друг на друга. Здесь происходит что-то странное — словно мы наблюдаем, как наша мама просыпается после полугодовой комы.
А потом я осознаю: именно это мы и наблюдаем. Она была в шоке с того момента, когда ей позвонили на следующий день после выпускного Питера.
Тот звонок был полной неожиданностью — наверно, так всегда и бывает. Даже если тот, кого ты любишь, сейчас на войне, ты не думаешь, что он умрет. Знаешь, что это возможно, но не веришь в это, когда два хорошо одетых солдата заходят в твою дверь и говорят, что человек, которого ты любишь, мертв.
Не то чтобы в семьях контрактных военнослужащих так происходило.
Эти хорошо одетые солдаты, которые заходят в дверь и несут плохие новости, посещают солдатские семьи только во всяких военных фильмах. Судя по всему, семьям контрактников просто звонят. Я по-прежнему понятия не имею, что за человек на другом конце провода говорил в тот день с мамой. Насколько мне известно, они сказали: «Ваш муж погиб. Извините», и бросили трубку. Меня это не удивляет — людей не волнует вклад контрактников в военные действия. Или даже — не то, что не волнует, они просто об этом не знают. Они не знают, что все эти люди, не солдаты, там пытаются сделать нормальную работу — например, что-то строить, водить грузовики и доставлять припасы в центр военных действий, но они даже не знают о том, как выжить в таких условиях.
Как бы то ни было, когда зазвонил телефон, мама взяла трубку, ее это шокировало, и она была в шоке до сих пор. До того, как ужас от возможности потерять одного из нас не вернул ее к жизни.
— Мам, — тихо сказал Питер, взяв ее за плечи. — Садись. — Он мягко подтолкнул ее к стулу. — С Роуз все хорошо. Она здесь. Ничего с ней не случилось. Видишь? — Он указал на меня. — С ней все хорошо.
Мама быстро окидывает меня взглядом с ног до головы, как будто ищет повреждения. Затем она делает несколько глубоких вдохов и вытирает глаза. Она уже начинает выглядеть смущенной, словно ей не стоило плакать перед нами.
— Где Стефани?
— Ее забрали на скорой в больницу.
— А Роберт?
— Не знаю, дома, наверно.
— Почему ты не знаешь, где он, Роуз? — спрашивает она, и ее тон снова означает, что я плохо обращаюсь с Робертом. Меня это бесит.
— Потому что мне не позволили больше там оставаться, чтобы увидеть, что с ним случилось. Офицер полиции хотел увезти меня оттуда, пока они не попытались меня убить.
— С чего бы они пытались?
— Из-за того, что она вызвала копов, который конфисковали весь алкоголь, — отвечает Питер, сделавший правильный вывод.
— Ты пила? — спрашивает она.
— Нет.
— Ты не пила, — повторяет она скептически.
— Зачем тогда спрашиваешь, если все равно не веришь тому, что я говорю? — огрызаюсь я.
Она встает со стула и указывает пальцем мне в лицо.
— Ты наказана, — говорит она, убийственно спокойная, все следы слез исчезли из ее голоса.
— Что? Почему? За то, что позвонила 911?
— За то, что пугаешь меня, приходя через час после твоего комендантского часа…
— Я опоздала всего на сорок пять минут! — говорю я, а в глубине меня начинает закипать гнев. Пока у меня поднимается температура, и здравый смысл уходит в отпуск, мне в голову приходит спокойная мысль: у меня нет панических атак — зато есть гневные атаки.
-..и за ложь о том, куда ты пошла после танцев.
— Я не…
— Мы обсудим детали утром, — говорит она. Ее терапевтический голос уже вернулся на место, и трещины в ее внешнем образе снова были прочно заделаны.
— Мам, это несправедливо. Роуз сделала точно то, что ты… — начинает Питер. Я прерываю его, хватая первое, что попалось мне под руку, и, швыряя в стену, эффектно испортив заявление Питера о том, что я повела себя ответственно. Питер и мама нагибаются, когда праздничные M&Ms взлетают в воздух, и конфетница разбивается слева от ненаряженной новогодней елки, которая стоит в ведре с водой, прислоненная к стене. Звук бьющегося стекла и стучащих по полу M&Ms доставляет невероятное удовлетворение.
— Хватит. Это мой дом. Вы мои дети. Здесь я решаю. — Она захлопнула входную дверь, защелкнула замок и пошла наверх. В доме снова стало тихо.
Я поворачиваюсь к Питеру, который смотрит на меня как на постороннего человека. Похоже, сегодня мы оба не узнаем друг друга в определенные моменты.
— Господи, Роуз, когда ты начала кидаться всяким дерьмом? — Он идет на кухню и возвращается с совком для мусора.
— Я уберу это, — говорю я. Смущение медленно просачивается по моим венам, смягчая гнев.
— О, нет. Нет, не уберешь. Ты просто сядешь здесь и успокоишься, черт возьми. — Падаю на диван. Он молча убирает осколки в течение минуты, прежде чем сказать: — Мама сказала, что ты злишься на весь мир, но я не думал, что ты ведешь себя, как двухлетний ребенок.
