— У вас в православии ведь нет обязательного целибата для священников, но ты не женат. Ты монах? — спросил Блэк.
— Нет, мои жена и дети погибли в России в гражданскую войну, теперь я один, — просто ответил тот.
— Прости… А я францисканец.
— Францисканцы много сделали недоброго в истории этой страны, — грустно сказал протоиерей Николай. — Сан — Франциско, основанный в 18 веке, как миссия, на деле стал еще одним центром борьбы с коренным населением, его уничтожения и эксплуатации. Это ужасно, когда для достижения политических и экономических целей прикрываются христианскими лозунгами!
— А что такое монашество на твой взгляд? — спросил отец Уильям.
— На мой? Я ведь не монах… Могу сказать только, что для раннего христианства монашество было не актуально: почти все христиане и так фактически жили более строго, чем современные монахи. Единственным отличием являлся обет девства, который тогда не был частым. В христианстве монашество как институт появилось в эпоху массового воцерковления язычников, когда общий уровень требований к христианину снизился предельно. Оно возникло, как стремление отгородиться от мира, к углубленной духовной жизни. История, конечно, внесла свои коррективы: на протяжении всего существования монашества имеются тенденции социализовать иноков (само название которых подчеркивает их «инаковость» от «мирских»), привлечь их к «общественно — полезной» деятельности. В этом преуспел и Петр І, в католичестве вообще монахи несут, чуть ли не в первую очередь, социальные функции, протестанты с самого начала отменили монастыри, как рассадники бездельников, процветающих за счет бесправного трудового народа.
— Но разве плохо это социальное служение?
— Думаю, что нет, если оно не является заменой сути христианства и монашества или, тем более ширмой для разных темных дел. Дело не только в социальной работе; существует немало искажений монашеского пути, как в сторону попыток сделать его никому неподконтрольным, так и в сторону бюрократизации. Ведь история знает множественные ситуации и постригов детей и душевнобольных, не говоря уже о появившемся огромном количестве монахов, живущих в миру. Были случаи и противопоставления монастырями себя епархиальной администрации, укрывательства в монастырях уголовных преступников и других лиц без документов. С этой точки зрения централизация и упорядочение монастырских дел характерные для католичества, конечно, оправданны. Однако представляется, что, учитывая то, что настоящих монахов — людей, желающих посвятить свою жизнь молитвенному предстоянию перед Богом — становится все меньше, во взгляде на монашество, как таковое, наверное, следовало бы большее внимание уделить не административным предписаниям, которыми и так проникнута вся наша жизнь, с каждым годом становящаяся все более «бумажной», а именно «инаковости» монашеского пути, которая и составляет его ценность. В то же время и административные предписания необходимы, но было бы лучше, если бы они были более тесно связаны со святооотеческой традицией, хотя и с учетом современных реалий. А так может сложиться впечатление, что монастыри — это не братства единомышленников, желающих посвятить свою жизнь служению Христу, а своего рода казарменные коммуны, выполняющие определенные им функции. Уйти из них нельзя скорее из-за страха перед наказанием в веке сем и веке грядущем, чем из-за любви к Богу и уверенности в правильности своего жизненного выбора. И более того: такое впечатление может стать руководством к действию…
— Но ведь искажения такого рода могут быть, как в католичестве, так и в православии?
— Конечно.
— И разве это препятствует нашей дружбе?
— Нет, только совместным богослужебным действиям, но это связано совсем не с тем, о чем мы сегодня говорили…
— В конце концов, католические монахи — это своего рода солдаты, — сказал в завершение одного из их разговоров отец Уильям. — Поэтому как солдат я не могу отпустить тебя одного в Моуди.
Отец Николай пристально посмотрел ему в глаза, крепко пожал руку и сказал:
— Ну, вот ты, наконец, и сделал тот выбор, необходимость которого задержала нас на несколько дней. А теперь мы можем отправляться в путь.
К профессору Ричмонду в гости зашел его старый товарищ — профессор Вернер, до недавнего времени заведовавший кафедрой экономики в том же университете, где раньше работал и Ричмонд. Сейчас же Вернера, как и его друга, отправили на пенсию.
— А ты что умудрился натворить? Проповедовал марксизм? — с грустной иронией спросил Ричмонд.
— Нет, конечно! Я просто читал обычную лекцию о современном экономическом положении страны.
— И что же ты сказал?
