— Не вздумай заговаривать с ней, — вполголоса предупредил негра Рафи. — Знаю, ты мог слышать самые разные сплетни о женщинах-апачах, но на самом деле они целомудренны, как Дездемона.
Цезарь присел на корточки и достал перочинный нож с рукояткой, выточенной из оленьего рога. Ребенок завороженно уставился на него, и негр принялся показывать, как вынимать лезвие. Затем он положил нож на ладонь и протянул Освобождающему.
— Пожалуйста, скажи ему, что это подарок от меня, — попросил он Марию, и та послушно перевела.
Ребенок подбежал к негру, в мгновение ока схватил нож с его ладони, после чего снова спрятался за юбку матери. Цезарь расхохотался так громко и так искренне, что все на него оглянулись.
— Скажи ему, что я буду называть его Чарли, — попросил он Марию.
Одинокая наклонилась и что-то прошептала сыну на ухо. Тот вышел у нее из-за спины и встал рядом.
—
— Это значит «дядя», — пояснила Мария.
— Дядя! — просиял Цезарь, повернувшись к Рафи: — Вот у меня и родня появилась.
К Чарли-Освобождающему присоединился еще один мальчуган. Мария объяснила, что это Уа-син-тон, или Вашингтон, — сын Викторио и его второй жены. Вскоре оба мальца катались на плечах у чернокожего гиганта. Еще до окончания танцев дети уснули у Цезаря на коленях.
Когда Викторио объявил последний танец, Рафи уже и сам клевал носом. Вдруг кто-то похлопал его по плечу. Вскинув голову, он увидел удаляющуюся Лозен — она направлялась на танцевальную площадку, где уже собирались парочки. Рафи хотел было отказаться от приглашения, но не рискнул: он видел, что происходило с теми, кто поступал столь опрометчиво, — Колченогий и Локо силком вытаскивали упрямцев на площадку и ставили их перед девушками, которые их выбрали.
Рафи последовал за Лозен. Они встали на расстоянии шага друг от друга. Что ж, по крайней мере, ему не придется до нее дотрагиваться. Танец был простым, к тому же Рафи наблюдал за пляшущими всю ночь. Пары двигались туда-сюда по площадке: Лозен делала пять шагов ему навстречу, а он пять шагов назад. Затем все повторялось в обратном порядке.
Пение, грохот барабанов, треск сучьев в костре, пленительное лицо Лозен — то озаренное пламенем, то погруженное во тьму, — все это казалось сном, вот только Рафи обычно не посещали такие грезы. Пульсирующий бой барабанов, движение тел — все завораживало, преображая окружающую реальность, превращая ее в сказочный мир, превосходящий в своем фантастическом разнообразии самые невероятные фантазии.
Когда барабаны и пение смолкли, они двинулись с Лозен к толпе, стоявшей по периметру танцевальной площадки. Не поворачивая головы и едва шевеля губами, Лозен заговорила с ним на испанском — скорее всего, она не хотела, чтобы соплеменники видели, как она беседует с бледнолицым.
— Собаки полезны, — промолвила Лозен. — У них чуткий слух и нюх. Они могут предупредить о врагах.
— Я подарю тебе щенка.
В карманах у Рафи было пусто, если не считать завалявшегося блестящего медного цента. Он протянул его Лозен на ладони — так, чтобы она увидела выгравированную на монете голову индейца[94].
Лозен просияла и широко улыбнулась, хотя Рафи и понимал, что она не станет использовать монету по прямому назначению. Взяв цент, девушка сунула его в маленький мешочек на поясе. Затем она протянула руку и коснулась кожаного мешочка, найденного Рафи много лет назад в его старом фургоне. В этом мешочке он носил томик с пьесами Шекспира, которые в данный момент читал. Улыбка Лозен сделалась хитрой, и теперь у Рафи отпали последние сомнения в том, что мешочек сшила именно она.
Не произнеся больше ни слова, Лозен взяла под руку седую как лунь старуху с пристальным взором горящих глаз, и они обе удалились навстречу разгоравшемуся рассвету.
«Это, видать, ее бабушка. Старуха — бабушка Лозен», — подумал Рафи.
У Лозен есть семья. Жизнь девушки совершенно не похожа на его — и все же нечто общее у них есть. У Рафи тоже когда-то была бабушка, но однажды команчи, не желая понапрасну тратить стрел, забили ее дубинками.
Викторио отвел Рафи с Цезарем к шалашу, крытому соломой, в стойбище его жены. Внутри кто-то аккуратно сложил две кучи ароматного кедрового лапника. Лошадей друзья привязали у входа. В лагере постепенно наступила тишина, изредка прерываемая лишь кашлем, храпом или детским плачем. Если учесть, что Рафи находится в львином логове, спал он на удивление крепко, хотя сапоги все же предпочел не снимать.
Когда Коллинза разбудил женский смех, солнце уже встало.
У входа в шалаш он увидел Освобождающего и Уа-син-тона.
Стоило Цезарю заворочаться, как мальчишки с воплем:
