Рафи и Джон Мотт принялись разглядывать стены высоких скал, к которым направлялся лейтенант Кашинг вместе с тринадцатью солдатами.
— Знаешь, Джон, может, индейцы просто охотятся? Когда апачи встают на тропу войны, они обычно не берут с собой женщин.
Коллинза снедало дурное предчувствие. Кроме отпечатков ног ничто больше не свидетельствовало о недавнем пребывании апачей, а это наводило на мысль о том, что тем более нужно оставаться начеку.
Рафи, Мотт и трое солдат, не сводя глаз с крутых стен каньона, выстроились цепью и пустили лошадей шагом.
— Жаль, что мы не изловили ублюдков, укравших наше жалованье, — пробормотал Мотт. — Подлая, грязная шутка. Солдаты давно бы уже начали бунтовать, если б не Кашинг. — Он сплюнул. — Бесшабашный он, сам черт ему не брат, и в узде бойцов держать умеет. Никогда таких не встречал.
Рафи не стал высказывать своего мнения о лейтенанте. Вместо этого он принялся всматриваться в заросший кустарником пейзаж, пока у него не заслезились глаза.
— На месте апачей я бы устроил в каньоне засаду, — произнес Мотт. — Это ущелье похоже на мешок. Раз — и ты в ловушке.
Словно бы в ответ на его слова по каньону пронеслось раскатистое эхо от грохота ружейных выстрелов. Там, где только что не было ни единой живой души, откуда-то появились десятки апачей. Кашинг с солдатами отступили к Мотту и Рафи, выстроились в цепь и, отстреливаясь, попятились.
Апачи спускались по склону двумя рядами. На вершине Рафи заметил здоровяка на приземистой гнедой лошадке, который, размахивая копьем, руководил действиями воинов. Даже с такого расстояния Рафи узнал Волчару.
Огонь солдат вынудил апачей откатиться, и Кашинг скомандовал двигаться вперед. Рафи открыл было рот, чтобы возразить, но его опередил Мотт:
— Сэр, мы будем как на ладони, а противникам есть где укрыться. Кроме того, их больше, чем нас. Разве идти вперед разумно?
Кашинг, прищурившись, окинул взглядом холмы и отступающих апачей.
— Мы обратили их в бегство.
— Может, они нас просто дурачат, — не выдержал Рафи.
Кашинг смерил его ледяным Взглядом.
— Здесь я командую, Коллинз. Кроме того, мне хотелось бы вам напомнить, что вы вообще лицо гражданское.
Рафи чуть не сказал в ответ, что раз он лицо гражданское, то лучше вернется к своим мулам, у которых мозгов явно больше, чем у Кашинга. Однако он смолчал, прекрасно понимая: если он хочет выбраться из ущелья живым, то им надо держаться вместе. Все спешились и, оставив лошадей с двумя солдатами, двинулись вперед.
Они прошли не больше двадцати метров, как вдруг словно сами склоны изрыгнули из себя десятки апачей. Как оказалось, в укрытиях их пряталось гораздо больше, чем появилось в момент первой атаки. Едва ли не каждый камень и каждый куст таили за собой по воину. Индейцы, стреляя на ходу, устремились вниз, крича на вполне пристойном английском: «Что, взяли нас, белые сукины дети?!»
Рафи и Джон Мотт отходили вместе, стреляя и перезаряжая на ходу. Они почти добрались до устья каньона, когда услышали вопль Кашинга: «Сержант, меня ранили! Помогите!»
Рафи с Моттом кинулись обратно за лейтенантом. Подхватив раненого под руки, они потащили его к лошадям. Вдруг пуля чиркнула Рафи по рукаву и ударила Кашингу в голову.
Хотя лейтенант сразу умер, Мотт с Рафи все равно продолжали тащить его бездыханное тело.
Оба знали: окажись они на месте лейтенанта, им не захотелось бы, чтобы их тела остались на поругание индейцам. Для них была невыносима сама мысль о том, что солдаты с ужасом и отвращением станут взирать на их обезображенные трупы. Страх перед надругательством над телами после смерти был иррационален — ведь Рафи и Мотт, в отличие от апачей, верили, что после смерти их души просто отойдут в мир иной, покинув бренные тела, словно мусор, оставленный на месте бивуака.
Мотт оглянулся. Расстояние до ближайшего к ним воина теперь составляло не больше шестидесяти метров.
— Пора спасать свои шкуры, — выдохнул сержант.
Они выпустили из рук тело Кашинга, и Мотт забрал пистолеты и винтовку лейтенанта. Закинув свои карабины за спину, сержант с Рафи кинулись к лошадям. Мимо свистели пули, а индейцы бежали по покрытой рытвинами и камнями земле с такой легкостью, словно под ногами у них была идеально ровная поверхность.
Рафи доводилось видеть, как апачи состязаются друг с другом в беге, и он не испытывал никаких иллюзий: ему их не обойти. Но в нем теплилась надежда добраться до Рыжего прежде, чем индейцы настигнут его. Рафи поклялся, что, если Рыжий спасет ему жизнь и на этот раз, он непременно отыщет коню лужок с сочной травкой и юной кобылкой.
Коллинз слышал за спиной мерный топот мокасин, но оглядываться не смел. Стоит оступиться, и его поймают. В этом случае можно считать себя счастливчиком, если его прикончат на месте.
