— То есть, я так понимаю, ты успел повидаться с Пандорой и племянником? — хмыкнул Рафи.
— Ну да. Отвез им муки и одеял. Они паршиво выглядели, Рафи. Я все племя имею в виду. Одеты в рванье. Голодные. Я по глазам понял. Тулероса севернее, там холоднее. Они не успеют ничего посадить до заморозков.
— Армия о них позаботится.
Цезарь скептически посмотрел на Рафи:
— Власти обещали им тысячу одеял и вволю говядины и зерна. Ничего этого я так и не увидел, а ведь я вожу грузы.
— Ну… — Рафи замялся. — По крайней мере, в Тулеросе мало белых, так что Викторио и его племя никто особо не будет донимать.
— Да, белых там мало, — согласился Цезарь. — Пока что.
Шкуры, покрывающие своды жилища, давно изорвались и потому совсем не защищали от ледяного ветра. Лозен пыталась завалить дыры снегом, но руки от стужи совсем онемели, и она едва могла держать в пальцах деревянный щиток, который использовала вместо лопатки. Ее племя знавало тяжкие времена и раньше, но никогда прежде апачи не чувствовали себя столь беспомощными. Прежде с наступлением зимней поры они могли перебраться в долины, окруженные стеной гор, или вообще откочевать в Мексику.
Лозен вернулась в жилище дальше петь заклятия над Третьей Женой и готовить снадобья. Слева и справа от Третьей Жены, бок о бок с ней, лежали Текучая Вода и Ветка Кукурузы, силившиеся хотя бы чуть-чуть согреть женщину теплом своих тел. Третью Жену била такая сильная дрожь, что ее приходилось придерживать на месте, иначе она просто скатилась бы с лежака из елового лапника. Лозен подошла к маленькому костерку, горевшему посередине жилища, и подкинула в огонь последнюю горстку хвороста.
Быть может, Третьей Жене помогла бы еда, но припасы подошли к концу. Обещанной говядины никто так и не увидел. Вместо нее представитель бледнолицых выдал им свинину в маленьких металлических баночках. На каждой баночке имелось изображение красного демона. Члены племени Лозен в ужасе шарахнулись от
Представитель белых выдал им и одеяла, но они оказались тонкими, словно бумага, и побитыми молью. Когда Колченогий увидел их, он хмыкнул и сказал, что хотя бы моль наелась досыта. Новорожденный сын Третьей Жены лежал с Дочерью и другими детьми под грудой таких одеял. За ними следили Одинокая и Мария, кутаясь под одним одеялом. В остальные одеяла завернули Третью Жену, но она все равно дрожала.
Роды выдались очень тяжелыми. Все прекрасно понимали, что виной тому переезд. На пятом месяце женщине нельзя ездить ни в седле, ни в повозке, но все же Третьей Жене пришлось вынести сложнейший переход по горам — пять долгих дней в трясущемся и подпрыгивающем армейском фургоне. Третья Жена мучилась полтора дня, прежде чем разродилась.
Вдруг женщина перестала дрожать. Она подняла взгляд запавших глаз на Лозен, и шаманка поняла, что душа оставляет больную — она это видела столь же ясно, как если бы сейчас Третья Жена оседлала свою гнедую лошадку и поехала прочь. Свет жизни медленно померк в некогда смешливых глазах.
Заголосили, завыли женщины. Лозен вышла наружу. Свежий снег похрустывал под тонкими подошвами мокасин. В ярости шаманка обратила свое лицо к завывающему ветру. Его свист напоминал ей смех духов.
— Раз не хотите мне помогать, так и не разговаривайте со мной больше! — прокричала она в лицо буре. — Если желаете творить только то, что вам вздумается, лучше вообще не приходите сюда!
Она понурила голову и скорчилась, обхватив колени руками. Ей впомнились все данные апачам обещания. Брат обещал заботиться о племени. Если он решит уйти отсюда, придется бросить здесь очень много народу — слишком много тех, кто заболел или просто ослаб и потому не в состоянии отправиться в путь. Именно поэтому племя все еще оставалось здесь. Брат надеялся, что бледнолицые сдержат слово.
Лозен знала, что бледнолицые не станут этого делать. Великий Отец в Вашингтоне обещал, что Теплые Ключи будут принадлежать ее племени, покуда текут реки и стоят горы, и что же вышло? У племени отобрали родной край! Бледнолицые обещали снабдить племя всем необходимым и снова солгали.
Бледнолицые были богатым и могущественным народом. Они ели говядину и мягкий хлеб. Они ездили на больших конях, а когда поднимался студеный ветер, надевали теплую одежду. И все же, несмотря на все свои богатства, они не желали поделиться едой и одеялами с теми, кого обездолили и лишили дома.
Ох уж эти обещания. Лозен подумала об обещании, которое сама дала своенравным, капризным духам. Ради блага своего племени она поклялась хранить мир с бледнолицыми. Как же ей поступить сейчас, когда поведение и бледнолицых, и духов буквально подталкивало ее нарушить обет?
