Отец Григорий спрятал платок и достал гайку. Сжал ее между указательным и большим пальцами и посмотрел сквозь отверстие на Павлика.
— Лучше скажи, ученая голова, как ты это делаешь?
Павлик нахмурился.
— А как вы папу лечите? — с вызовом спросил он.
Отец Григорий встал и неожиданно погладил Павлика по голове. Рука, прикоснувшаяся ко лбу, оказалась грубой и шершавой, как у папы.
Это случилось после того, как купили Люську. Павлик пас ее на дальнем пустыре. Люська была козой упрямой и вредной — того и гляди, боднет под коленки. Зато молоко по утрам она давала — вкуснее не бывает.
«Ладное молоко», — говорил отец Григорий, когда Павлик приносил ему кружечку.
О побеге заключенных из городской тюрьмы Павлик узнал позже, но в то утро никак не думал встретить на пустыре двух чужих дядек.
— Хорошая коза, — сказал первый дядька.
— Что с мальцом будем делать? — спросил второй.
Бежать? Но как? Догонят. Павлик сунул руку в карман.
— Ясно что. Выдаст, уйти не успеем.
В руке у одного блеснул нож. И тут Павлик по-настоящему испугался. Вокруг одуванчики цветут. Телега сломанная валяется. Солнце на небе яркое. Умирать не хочется. Но Люську отдавать убивцам нельзя — столько денег на нее копили. В кармане у Павлика лежало сокровище — английский перочинный нож, папин подарок. Надо выхватить, раскрыть лезвие и драться. Пальцы прикоснулись к металлу. По руке пробежали колючие ежики. Поднялись к плечу, покатились клубками по спине. Затылок обдало холодом. Сейчас Павлик выхватит папин подарок…
Нож раскроется, блеснет в воздухе и угодит в плечо первому убивце. Дядька схватится за рану, сквозь пальцы потекут струйки крови, как тогда, когда Павлик пробил вилами кожу на ладони. Потом Павлик подхватит заржавевший обод колеса, лежащий у сломанной телеги. Обод большой, тяжелый, хорошо по дядькиному лбу приложится. Металла вокруг много: гвозди в телеге, подкова под большим лопухом. Главное — не бояться.
Павлик закрыл глаза.
— Ме-е-е!
— Держи ее! За ноги держи! У-у, шавка.
— Ме-е-е!
И всхлип. Не человеческий. Страшный. А потом: кап-кап, кап-кап — капли падают и разбиваются о лежащую среди травы крышку консервной банки. Если раскроешь глаза, то увидишь повисшую на руках у дядьки Люську с перерезанным горлом.
— Зар-раза, таки выпачкался. Уходим быстрее!
Перочинный нож, обод, подкова — они связаны невидимой нитью. Создают панцирь, укрывающий Павлика от всего мира. Павлика нет. Его не существует. Он за прочной броней, отгородившийся от страхов. Где-то там, во внешнем мире, про него забыли. Там режут Люську и льется кровь. Но здесь тихо и спокойно, только громко колотится сердце. Надо лишь выждать, пока убивцы уйдут.
Панцирь рассыпался с едва слышным звоном, как тонкое стекло. Мир встретил пятнами крови на земле и мыслью: «Что я скажу маме?»
— Сильно мать убивалась? — спросил отец Григорий, когда они сидели на лавочке возле церкви.
Павлик всхлипнул. Он бросил на землю несколько крошек для стайки воробышков, что весело прыгали и щебетали на теплой земле.
— Не плачь, — сказал отец Григорий. — Она была рада, что ты жив остался. А коза — дело наживное. Ну, перестань. Есть такие моменты, когда каждый может испугаться.
— Папа бы не испугался! Вы бы не испугались!
— Я? — нахмурился отец Григорий. — Еще как бы испугался! Что я могу сделать против двух здоровяков? Зато я умею фокусы сотворить, хочешь, покажу?
Павлик кивнул. Отец Григорий достал коробок спичек, зажег одну, держа в правой руке. Затем протянул левую, и огонек, сорвавшись со спички, пролетел по воздуху и впитался в вытянутый палец.
— Здорово! — удивился Павлик. — Вы… огонь… в себя! А папиного паука… боль от спины тоже так забираете?!
— Подобным образом.
— А вам не больно?
— Чуть-чуть, — усмехнулся отец Григорий. — Вот если я много огня впитаю, тогда да — больно будет, даже очень. Смотри, я, оказывается, еще и слезы забрать умею!
— Нет, — улыбнулся в ответ Павлик. — Они сами высохли. Ой, совсем забыл. К отцу человек приходил, о вас спрашивал. Сказал, что не надо вам больше видеться. Это плохо, что я подслушал, да?
— Это негоже, Павлик.
— А меня простят? Ну… там.
— Перед этим ты сам себя простить должен. А насчет отца не переживай. Я все равно приду, когда его опять схватит. Пусть ночью, чтобы никто не видел. Понимаешь, ведь нам с тобой не просто так сила дана. И родились мы здесь не случайно. Где-то существует другой мир, светлый, чистый, там люди не убивают друг друга и царит счастье. Может быть, среди нас есть посланцы оттуда, что думаешь? Что, если Господь хотел, чтобы мы родились тут и принесли частичку света иной жизни?
— Я не знаю.
— А ты не знай. Просто поступай, как считаешь правильным.
