А бой дотлевает. И наша взяла. Да как может быть иначе, ведь с нами — Дева! Вот она, на вершине той башни, и стяг в ее руках — королевские лилии, без пробоин, без крови, всегда береженные Тем, Кто Над Нами.
Забрало поднято, но лица ее с такого расстояния не узнать. Да и не нужно. По воинскому облачению Деву узнают, по знамени…
Человека рядом с ней тоже можно узнать только по облачению — епископскому. И по посоху, на который он тяжело опирается. Стар он уже совсем, пастырь Хряк, его, наверное, на эту башню под руки взнесли — ну да ведь не может он упустить такого: всю свою жизнь шел к тому, чтобы благословить воинство Верных, одолевших последних еретиков в последней из битв… кому он нужен без этого…
А после этого — кому нужен?
А мы — кому нужны теперь? Провоевавшие две дюжины лет подряд, больше полжизни, и половину этого срока — в чужих краях? Шкуродеры, свежеватели, в крови собственной и чужой, до края мира прорубившиеся, дальше только леса да схизматы с песьими головами…
Все мы легли здесь. Даже те, кто стоят под знаменем.
…Он, этот, стоял даже не возле передвижной башни, но в самой башне, на первом ярусе. Там сбоку был пролом от ядра, высадившего два щита обшивки, потому я и увидел. Давно, наверное, видел, только не понял: ну, стоит человек и стоит, мало ли кто он, может, один из тех, кто епископу взобраться помогали. Только теперь понял — он в сермяге, от крови черной, и подреберье у него глубоко разрублено, так что стоит он на петлях своих кишок. А в руках у него — стреляющая палица.
Пиксида, вот как это называется у богемцев. Четыре коротеньких, в полторы ладони, стволика, собранные вокруг древка так, что получается словно бы головка тяжеленной булавы. Свинец мечет или отрезки толстых стрел навроде арбалетных. Ну а после четверного выстрела — как палица, да.
И вот он приподнимает свою пиксиду последним живым усилием… вверх ему оружие не направить, да и толку бы разить через перекрытия башни — но еретик ведет ее куда-то перед собой. Что или кто там — мне не видно, часть щитов уцелела. А вот что может быть…
Пушечное зелье. Бочонок, причем не один. Свинец или тем паче стрела — ерунда, но ведь пиксида вблизи не только убойный снаряд мечет, но прямо-таки плюется огнем, мне ли не знать!
Только подумать о том успеваю, а сделать хоть что-то — куда там. Харкнули пламенем два из четырех стволов пиксиды — и мгновенно, словно бы в тишине, вся башня превращается в огненный столб.
Я сижу как пришибленный. Но понемногу начинаю соображать: не было. Не миновало двадцать лет и еще четыре, не потеряли мы Малыша в бою за мост через эту реку, как ее… не выговорить… И не поглотило пламя Деву вместе с епископом…
Вместо этого Дева продолжает мне что-то говорить — даже не очень важно что. На разговоры все равно времени нет, а скоро совсем не будет.
Прикрикнуть, что ли, на
Он-то не отваживался, а я, по старой памяти, наверное, и мог бы. Аж три раза у меня это получалось. «Сиди уж, младшая!» — и я опускаю забрало (доспехи-то у нас по одним лекалам деланы, надоспешная котта тоже одних цветов), беру у
