По проселочным дорогам маршировали до вечера. Тянулись дороги параллельно вертикалям мира — с северного его обрыва до южного. Другие, горизонтальные, пересекали их под прямым углом, образуя квадраты мирового порядка. Говорили, что у диких народностей порядка нет — собственно, и дикие они во многом поэтому. Кровожадные бубны, что селились по западному обрыву мира, выше королей и тузов ставили глупых шутов — джокеров. Обитающими у восточного побережья червами правили неведомые козыри, и якобы таким козырем мог стать всякий — от двойки до туза. Кочевники-шашки вообще не признавали никакой власти, и лишь изредка появлялась среди них особая шашка — дамка, которой повиновались остальные.
Едва стало смеркаться, Фианкет крикнул: «Привал!» Пешки натаскали хворосту, запалили костры на обочинах и расселись вокруг.
— Помню, дело было, — начал старый Цейтнот, — при деде нынешнего короля, я тогда еще был парнишкой. Навалилась на нас черная клетка, что на три поля к востоку. На границе схлестнулись, пошла баталия. И вот…
— Какие они из себя, черные? — прервал Гамбит.
— Кожа у них темная. Офицеров слонами кличут, рыцарей — конями. А ферзи так вообще бабы и путаются с самим королем.
— Да ну?! — не поверил Гамбит. — Как ферзь может быть бабой?
— Запросто. — Старик подкрутил ус. — Зовутся королевами, ну, чужеземки, что с них взять. Зато простой народ, как у нас. Пешечное мясо, только черное. Ты вот думаешь, кто войны выигрывает?
— Ясно кто, — пожал плечами Гамбит. — Короли.
— Дурак ты, — скривил губы старик. — Войны выигрывают пешки. Мы — сила, потому что нас много и мы никому не нужны. Пожертвовал ферзь сотней пешек — не беда, у него в запасе в десять раз больше. А этими пожертвует — бабы новых нарожают.
— А почему, — задумчиво произнес Зевок, — войны выигрывают или проигрывают? Какая же это игра, если люди гибнут?
С минуту пешки молчали, ответа не знал никто.
— Однажды, — старый Цейтнот сплюнул в костер, — взяли мы в плен одного черномазого. С дальней клетки, что у южного обрыва. Офицерил он у них, а званием был — епископ. Такое этот епископ нес, братцы… Будто вся наша жизнь — игра, как вам это? И играем, дескать, в нее не мы, а нами.
— Как это «нами»? — недоверчиво заломил бровь Гамбит.
— Откуда мне знать. — Старик, кряхтя, поднялся. — Дикари, что с них возьмешь.
До шестой горизонтали добрались, когда год уже пошел на излом. Зарядили дожди, затем похолодало, и выпал снег. Догнавший войско король велел разойтись на зимние квартиры. Фаланге Фианкета досталось селение на самой границе с нейтральной черной клеткой. Местные пешки из селения давно ушли и зимовали теперь горизонталью севернее. Остались лишь бабы, злые и до мужской ласки голодные.
— Ничего, твоя не узнает, — прильнув к Гамбиту, шептала молодая горячая Рокировка. — Как ее звать, Рокада? У нас и имена похожи. А узнает — простит. Мой-то тоже невесть где сейчас и с кем. Война. Уходил, говорил — ферзем вернусь. Каким там ферзем, — Рокировка махнула рукой, — живым бы вернулся, что ли. Ты, поди, тоже метишь в ферзи?
Гамбит не ответил, только крепче прижал девушку к себе. «Играем не мы, а нами» — в который раз вспомнился рассказ старика Цейтнота про пленного. Странные слова тот сказал, завораживающие, запавшие почему-то в душу. Почему именно, Гамбит понять не мог.
Ветреным и снежным утром в фаланге не досчитались Этюда. Цепочка следов, петляя, убегала к границе с черной клеткой.
— Трус! — бранился Фианкет. — Предатель, подлец!
— Беги и ты, — тем же вечером шепнул Гамбит Зевку. — Лучше, чем на верную гибель.
Зевок, понурившись, долго молчал. Гамбит сочувственно глядел на него, тщедушного, слабосильного, вечно страдающего от простуд и лихорадок, чудом добравшегося до шестой горизонтали живым.
— Не побегу, — сказал наконец Зевок. — Пускай побьют, я устал трусить. Помнишь, ферзь сказал: «Пожертвовать собою за короля — что может быть почетнее для пешки?» Так вот — я согласен.
Гамбит пожал плечами и пошел прочь. Сам он особого почтения к королю не испытывал.
В дорогу стали собираться, едва сошел снег.
— Прикипела я к тебе, — призналась, тоскливо глядя на Гамбита, Рокировка. — Может… — Она замолчала.
— Что «может»? — Гамбит затянул тесемки походного рюкзака.
— Может, уйдем? За этим, твоим земляком, вслед? Осядем у черных. Они на лица только страшные, а так не злые совсем. Уйдем? Я тебе детей нарожаю. А хочешь, Рокаду твою заберем? Отсидимся у черных, пока воюют, и назад. Доберемся до твоей клетки, а дальше втроем — на юг или на восток. Прибьемся к шашкам, у них по многу жен можно, кочевать с ними будем.
Гамбит, глядя на девушку, застыл. С минуту молчал, обдумывал.
— Прости, — сказал наконец. — Не для меня это. Прощай.
Плечом отворил входную дверь и, не оглядываясь, пошел прочь. Позже Гамбит не раз задумывался, почему отказался. И гнал от себя мысль, что не из гордости или чувства долга, а из-за ничтожного, мизерного шанса превратиться в ферзя.
— Вот они, — выдохнул у Гамбита над ухом старый Цейтнот. — Ох и силища!
