— Раньше здесь была такая милая тихая аллейка со старыми домиками, — сказала Изольда, с неудовольствием глядя на десятиэтажку слева. — Кстати. Мы же учимся. — Она остановилась. — Вот смотри, этому новострою десяти лет нет.
Я неразборчиво угукнул. Спорить не хотелось, но я прекрасно помнил эту милую тихую аллейку. Читай: загаженная раздолбанная тёмная дорога, по которой идёшь вечером и вполне допускаешь мысль, что это в последний раз, потому что поди угадай, какие фантастические твари сейчас выползут из-за ближайшей развалюхи. Сейчас тут совсем другое ощущение. Свет, простор, жизнь, цивилизация.
— Посмотри призрачным зрением, — велела Изольда.
Я послушно моргнул, меняя ракурс, и присвистнул.
Да-а-а уж, гулять по городу с призрачным зрением — занятие весёлое. Нового дома как такового не было. Колыхались призрачные контуры, которых, если специально не приглядываться, можно и не заметить. То тут, то там в воздухе висели квартиры. Как будто на рентгене. Как будто дом ещё только силился появиться в призрачном мире, но процесс был далёк от завершения. Пройдёт лет двадцать-тридцать, и тогда, может быть, станет неотличим от реального.
Но самое впечатляющее было не это. А то, что внутри зыбких контуров я видел другой дом. Обшарпанную двухэтажку, которую прекрасно помнил. С белым кирпичом по низу, с инородно смотрящимися пластиковыми окнами по соседству с чёрными от времени советскими.
Дом продолжал стоять. И мне показалось, что, ощутив моё внимание, он зачерпнул толику моей энергии, сделался чётче.
— Ничего себе, — проговорил я.
— Мы можем туда зайти, — сказала Изольда. — В призрачный дом. Он пока что более реален, чем этот, новый, и…
— Смотри! — Я машинально схватил Изольду за руку и пальцем указал на второе справа окно.
Рама этого окна была как раз старой, деревянной. Внутри, за стёклами (чтобы воры не пробрались в квартиру, но также чтобы воры по решётке не забрались к соседям сверху) стояла решётка. И там, за решёткой, за колыхнувшейся занавеской я увидел лицо.
— Это отголосок.
— Какой ещё отголосок?
— Отголосок, эхо… Их по-разному называют.
— Пустышка?
— Нет. Пустышка — это, можно сказать, отголосок человека, его память о себе самом. А это — память дома. Стены хранят в себе отпечатки живших людей, как на киноплёнке. Когда люди думают, что видят призраков, то в девяноста пяти случаях из ста они имеют дело с воображением, а в четырёх — с отголосками. Вот жильцы этой многоэтажки могут иногда видеть их. Чаще во сне, но особенно чувствительные и наяву. Останься тут пустырь, всё это уже давно бы истаяло. Но здесь поставили дом, где живут люди. И старый, призрачный дом получает какие-то случайные импульсы. Он всё равно тает, но медленнее, чем если бы стоял на пустыре. Лет через пять его, верно, уже не станет.
Я моргнул, возвращая обычное зрение. Было что-то невыносимое в том, чтобы видеть одновременно прошлое и настоящее. Мы пошли дальше, и только сделав пару шагов, я отпустил плечо Изольды. Она сделала вид, что не обратила на это внимания.
— А в одном? — спросил я.
— Что?
— Ну, девяносто пять случаев — воображение, четыре — отголоски. А один?
— А один действительно видит призраков. И если он при этом может проваливаться в призрачный мир, то это уже что-то вроде статистической погрешности. Видящий.
В заброшку на Черняховского мы пробирались через призрачный мир, чтобы не смущать стоящих на остановке и идущих по улице людей. Побродили по пустым помещениям, поднялись на второй этаж, заглянули в подвал. Единственное, что я нашёл — это лежащую в одном из помещений потрёпанную книжонку в мягкой обложке. Детектив Дарьи Донцовой.
— Пусто, — резюмировала Изольда.
— Спасибо, кэп. А почему здесь нет отголосков? Дом вообще чуть не на тротуаре стоит, каждую минуту его кто-то видит. По идее, в призрачном мире он вообще должен быть как жилой.
Мы уже вышли и смотрели на дом снаружи. Изольда покачала головой.
— Во-первых, дом на самом деле не такой уж старый. Его в восьмидесятом построили. Даже одно поколение толком прожить не успело. А потом — видишь?
Изольда указала на чёрные следы на стенах.
— Пожар?
— Да. Огонь — это большая сила. Если дом горит, то он горит в обоих мирах. Эти стены мертвы.
Она помолчала. Посмотрела на книгу, которую я держал в руке.
— Это тебе зачем?
— Не знаю, — честно признался я. — С детства не переношу, когда выбрасывают книги. Уж лучше бы на макулатуру сдавали. Какая-никакая, а вторая жизнь.
Изольда кивнула.
— Пойдём обратно?
— Может, по сосиске?
— Посо… Что?
Я привёл Изольду в довольно приличную стритфудню рядом с парком. Сразу было видно, что девушка оказалась здесь впервые. Ну правильно, какой смысл ходить по таким местам, когда у тебя рядом с работой и жильём — кафетерий, где Мстислава исполняет такое, что пальчики оближешь. Однако глупо же бегать домой каждый раз, как проголодаешься. Будто в детстве, когда мама с балкона: «Тиму-у-ур! Обе-е-едать!»
Взяли хот-доги и кофе, устроились возле стены, украшенной светодиодными лампами под старину и фотографиями счастливых посетителей заведения. Фотографии были стилизованы под полароидные.
