Во-вторых, Василий Николаевич отыскал довольно спорное, по его мнению, высказывание насчет легендарного Еноха, взятого живым на небо. Книга была из сравнительно новых и предназначалась для массового читателя, автор, фамилия которого совершенно ничего не говорила историку Тарасенко, не утруждал себя ссылками на источники, поэтому достоверность информации вызывала у Тарасенко большие сомнения. И тем не менее…
«Гигант Енох, первенец седьмого колена Адамова, отождествлялся с Тотом, Гермесом Трисмегистом, Меркурием и Орфеем, – так утверждалось в книге. – Всех их почитали в древнем мире как великих астрономов, первооткрывателей наук и искусств, звездных учителей. Может быть, он олицетворял атлантов. Его имя, Енох, на иврите – «Ханох», означает «Основатель» и напоминает «Энки», имя вавилонского бога мудрости, посланного с небес насаждать цивилизацию во всем нашем мире и особенно в Шумере, в древней Месопотамии. Этим он походил на Оаннеса, существо с телом рыбы (которое вполне могло быть инопланетянином в космическом скафандре), учившее первых вавилонян…»
А в-третьих, в шумерских источниках говорилось о том, что земных людей состворили «сусдруплы», или «анунаки» – существа с другой планеты…
Доктор Самопалов ехал по осеннему городу и постоянно ощущал какое-то внутреннее неудобство, граничащее с тревогой – словно где-то внутри торчали сплошные острые углы и не давали спокойно пройти…
Однако, вернувшись в больницу, он забыл об этом своем неудобстве, потому что-у него возникли другие хлопоты: резко ухудшилось состояние пациента из пятой палаты – обладателя удивительной способности запоминать тысячи автомобильных номеров. Пациент впал в коматозное состояние и все попытки привести его в чувство успеха не имели.
Доктор Самопалов вместе с другими врачами изо всех сил старался изменить угрожающую ситуацию – и к вечеру больной начал, наконец, подавать признаки жизни. Впрочем, Виктор Павлович не собирался тешить себя мыслью о том, что проблема решена. Многолетний опыт врачебной деятельности подсказывал ему, что шансов на успешное лечение очень мало – такие больные, как правило, ненадолго задерживались в этом мире…
Домой он вернулся поздно, довольно измотанным, и, наспех поужинав, завалился спать. А наутро узнал о ночном инциденте в палате номер семь. Точнее, речь шла о раннем утре, когда, в начале пятого, пациент Левченко принялся что было силы стучать в запертую дверь палаты, сопровождая этот стук истошными воплями. До того, как ему вкатили двойную дозу успокоительного, он успел превратить в клочья собственную рубашку и зубами отодрать подошву от своего же тапка. Скрученный сноровистыми руками санитаров, он, прибегнув уже к членораздельной, хотя и несколько сумбурной речи, пытался объяснить, что сосед по палате сознательно заразил вирусом его внутренние компьютеры и теперь не помогает никакая перезагрузка. Вместо обычного торса с прицелом и звездой он видел какие-то другие картины – а его собственные программы были, якобы, непоправимо испорчены.
В течение всего этого, полного шумовых эффектов, инцидента сосед Левченко по палате номер семь Игорь Владимирович Ковалев продолжал спать – или притворялся спящим.
К тому времени, когда доктор Самопалов приехал в клинику, Левченко, которого переместили в бокс, еще находился под воздействием транквилизаторов и не имел никаких претензий к окружающему миру. Убедившись в том, что состояние Левченко пока не внушает тревоги, доктор Самопалов наведался в седьмую палату. Приутихшее было ощущение душевного неудобства вновь вернулось к нему.
Игорь Владимирович Ковалев лежал в постели, заложив руки за голову, смотрел в потолок и едва заметно шевелил губами, словно шептал что-то. Вопреки уже сложившемуся стереотипу, он, завидев входящего в палату психиатра, тихо, но внятно сказал:
– Здравствуйте, Виктор Палыч.
Отметив про себя это неожиданное отклонение от шаблона, доктор Самопалов ответил на приветствие и подошел к кровати Ковалева.
– Как там мой сосед, успокоился? – в голосе Ковалева не звучало никакого интереса и его застывшее лицо напоминало маску, ко рту которой приделаны ниточки: губы шевелятся, а все остальное – неподвижно.
– Успокоился, – ответил доктор Самопалов, бросив взгляд на кровать Левченко со скомканным одеялом и лежащей в изножье подушкой.
– Наверное, это действительно я ему удружил. Наверное, он увидел что-то из моих картин.
– Каких картин? Вы вновь видите картины?
– Ну, это я их так называю, а это на самом деле не картины, как тогда, с Черным графом… Какая-то иная реальность… или иллюзия, это одно и то же. Только теперь я полностью погружаюсь, растворяюсь… Полностью, понимаете? И знаю, что это не сон… Просто превращаюсь в тот мир, словно я и есть – тот мир… Знаю каждую его частицу, каждая его частица – это я, и всё вокруг – тоже я, и я все знаю, и все могу… Сегодня ночью я был драконом, Виктор Палыч… И еретиком тоже был, и библейским Моисеем… Это так интересно… Только теперь меня на ночь нужно будет, наверное, привязывать к кровати.
