— Вот видишь, — закончила Нина, вновь покачав головой. — Ты не хочешь сказать правду о себе. Так почему же ты хочешь этого от меня? Давай переменим тему разговора. Ты проводишь меня в аэропорт во второй половине дня, когда я вернусь от Чернякова и буду готова уезжать?
— Все-таки нет, — отказался Щелкунчик, и тогда Нина подошла к нему и обняла за шею.
— Мы еще увидимся с тобой? — спросила она и обдала его запахом своей косметики.
Что он должен был ей ответить? Конечно, нет, если говорить правду. Понравилась ли она ему? Взволновала ли она его как женщина? Да, и еще раз да. Если бы не так, он не лег бы с ней в постель. Он уже давно не мальчик и умеет держать себя в руках.
После стольких лет прожитой жизни, после всего, что с ним случалось за это время, Щелкунчик уже точно и твердо знал про себя — женщина может ему нравиться, может привлекать его, потому что он живой человек, но все это ровно ничего не значит.
Просто так соблазнить его невозможно, он слишком хорошо научился держать себя в руках. Он — не прохвост и не соблазнитель. И не сладострастный павиан, готовый возбудиться в любую минуту, стоит перед ним показаться красивой женщине. Нет, он слишком много пережил и слишком много повидал на своем веку, чтобы все было так просто.
Если он вчера бросился к этой женщине, если мог заниматься с ней любовью почти всю ночь — это неспроста. Если у него отказали «тормоза», ставшие частью его натуры, — это не было случайностью. А значит — да, он влюбился в эту женщину, он почувствовал к ней что-то особенное, то, чего уже давно ни к кому не испытывал. А разве это не называется влюбленностью?
Но… Но… Но!
Есть твердые принципы, которыми невозможно пренебрегать. Он вообще не должен был приближаться к Нине, пока у него есть «дело». Это — железный принцип, нарушение которого стоит очень дорого. Иногда — жизнь.
«Пока я занимаюсь «делом», — говорил себе всегда Щелкунчик, — у меня не может быть никаких не то что связей, но даже контактов…» Он должен был тихо сидеть в этом городе, тихо сделать свою «работу», а потом так же тихо исчезнуть. И никаких знакомств, никаких связей. Ничего, что могло бы кому-то напомнить о нем.
Они с Ниной встретились тут, в Синегорье… Через пару дней произойдет событие, которое станет известно если не всей стране, то, во всяком случае, всем заинтересованным лицам. Убийство генерального директора Барсукова будет тщательно расследоваться. Будет собираться по крупинкам любая информация — это Щелкунчик мог заранее предсказать.
Никто не должен связать его с тем, что тут произойдет. Никто, и эта женщина в том числе.
Если уж так случилось, что он вдруг совершенно неожиданно для себя изменил своим принципам, то пусть эта связь немедленно и навсегда оборвется. Никаких контактов больше.
Тем более что Нина явно имеет какую-то тесную связь с комбинатом, она имеет какое-то отношение к тому, что тут происходит. Когда она узнает спустя несколько дней о том, что убит Барсуков, она, несомненно, станет думать о том, кто мог это сделать. А что, если она вспомнит о Щелкунчике, своем столь странном знакомом? А что, она может. Она — проницательная женщина. Да и журналист ли она вообще?
Нет, как ни печально, но они больше никогда не встретятся.
— А ты хотела бы увидеться еще? — спросил он и, поймав ее ответный взгляд, вздрогнул. Кажется, она и вправду что-то почувствовала к нему, потому что глаза Нины увлажнились.
— Какое это имеет значение? — резко ответила она, снимая руки с его шеи и отворачиваясь. — Какое имеет значение, чего хочу или не хочу я? — добавила она. — Просто я чувствую, что мы больше не увидимся, что бы ты сейчас ни сказал. Ведь я права? Мы больше не увидимся?
Она резко повернулась к нему и уже больше не скрывала своих слез. «Странно, — подумал Щелкунчик. — Если она искренна и не притворяется сейчас, то, значит, у нас с ней одинаковая реакция. Потому что я тоже хотел бы заплакать…»
— Только не ври мне, — сказала Нина нервно. — Это у вас, у сильных мужчин, есть такое заблуждение — вы не хотите делать больно женщине и потому не говорите ей правду. Вы предпочитаете лгать, а от этого бывает еще больнее…
Щелкунчик помолчал, подавленный этими словами. Как точно она все это выразила. Он ведь как раз собирался солгать. Сказать, что, конечно, они увидятся. Взять ее телефон, дать якобы свой — ложный… Одним словом, все в таком духе. Но она сама отсекла такую возможность.
Что ж, он, конечно, сильный мужчина, тут Нина правильно сказала… Но она и сама оказалась умной, сильной женщиной. Не захотела иллюзий, не захотела лжи, даже на прощание…
— Давай простимся, — сказал он наконец, сжав кулаки и засунув их за спину, чтобы не было видно, как его ногти впились в ладони. — Я не смогу тебя проводить, и мы больше никогда не увидимся, ты правильно все поняла. Надеюсь, ты понимаешь, что дело не во мне и не в тебе, а в обстоятельствах…
— Я потому и плачу, что понимаю это, — сказала она, утирая слезы со щеки. — Вечно все так бывает в жизни… Дело не в людях, а в их обстоятельствах. Ну хорошо, давай простимся…
