– Да, – снова воодушевилась мадам Жири, – я всегда знала, что между призраком и господином Полиньи есть секреты. Директор делал все, о чем просил его призрак… Полиньи ни в чем ему не отказывал.
– Ты слышал, Ришар? Полиньи ни в чем ему не отказывал!
– Да, да! Слышал! – зарычал Ришар. – Полиньи – друг призрака, а поскольку мадам Жири – подруга Полиньи… – добавил он зловещим тоном. – Однако меня не интересует господин Полиньи. Единственный человек, чьей судьбой я озабочен, – и не скрываю этого! – мадам Жири! Итак, вы не знаете, что в этом конверте?
– Боже мой! Конечно, нет!
– Тогда смотрите!
Мадам Жири испуганно заглянула в конверт и воскликнула:
– Тысячефранковые банкноты!
– Да, мадам Жири! Да! Тысячефранковые банкноты. И вам это хорошо известно.
– Мне, господин директор? Клянусь вам…
– Не клянитесь, мадам! А теперь я вам скажу, зачем вас вызвал. Я собираюсь арестовать вас, мадам.
Два черных пера на шляпе цвета копоти, которые обычно торчали, как два вопросительных знака, тут же качнулись, приняв форму восклицательных знаков; что же касается самой шляпы, она угрожающе дрогнула. Удивление, возмущение, протест и одновременно ужас в движениях самой матушки Жири выразились в экстравагантном пируэте, называемом «жетэ глиссад» – жест оскорбленной добродетели, прыжок, который перенес ее вплотную к креслу директора, заставив того невольно отшатнуться.
– Арестовать меня!
Было просто удивительно, что произнесший эти слова рот не выплюнул в лицо Ришару три оставшихся там зуба.
Но господин Ришар выстоял. Его указательный палец предостерегающе уперся в грудь билетерши ложи № 5.
– Я арестую вас, мадам Жири, как воровку!
– А ну-ка повтори!
И мадам Жири наотмашь ударила директора Ришара по щеке, прежде чем успел вмешаться Моншармен. Правда, директорской щеки коснулась не сухая ладонь старой истерички, а только конверт, виновник скандала. Магический конверт раскрылся от удара, и новенькие банкноты, стайка фантастических гигантских бабочек, закружились по комнате.
Директора вскрикнули в один голос, одна и та же мысль бросила обоих на колени, и они принялись лихорадочно собирать бесценные бумажки.
– Настоящие? – спросил Моншармен.
– Настоящие? – спросил Ришар.
– Настоящие! – закричали оба в один голос.
А над ними скрежетали три зуба мадам Жири, изрыгавшей невнятные ругательства. Отчетливо слышалось только:
– Я – воровка! Ах, какая наглость! Ой, не могу!
Она задыхалась. Она кричала. Потом вдруг внезапно подскочила к Ришару.
– Во всяком случае, вы, господин Ришар, должны знать лучше меня, куда девались двадцать тысяч франков!
– Я? – изумился Ришар. – Откуда?
– Что это значит? – поспешил вмешаться обеспокоенный Моншармен. – Почему вы утверждаете, что господин Ришар знает лучше вас, куда девались двадцать тысяч?
Ришар, чувствуя, что краснеет под пристальным взглядом Моншармена, взял матушку Жири за руку и сильно встряхнул. Голос его загрохотал раскатами грома по кабинету.
– Почему я должен знать, куда делись эти деньги? Почему?!
– Потому что они прошли через ваш карман! – выдохнула старая дама, глядя на него, как глядят на внезапно появившегося черта.
Теперь уже Ришар стоял пораженный. Сначала тяжестью неожиданного обвинения, потом обжигающе подозрительным взглядом Моншармена. И он потерял самообладание, столь необходимое ему в тот момент, чтобы отвергнуть это отвратительное обвинение.
Часто самые невинные люди, застигнутые врасплох внезапным обвинением, которое заставляет их побледнеть, или покраснеть, или пошатнуться, или выпрямиться, или рухнуть в бездну, или протестовать, или вообще молчать, когда надо бы говорить, или хотя бы бормотать что-нибудь, оказываются в одночасье виноватыми.
Моншармен унял воинственный порыв оскорбленного Ришара, готового броситься на мадам Жири, и обратился к ней самым ласковым голосом:
– Как могли вы заподозрить моего коллегу в том, что он положил себе в карман двадцать тысяч франков?
– Я ничего такого не говорила! – заявила с вызовом мадам Жири. – Просто я сама сунула эти двадцать тысяч в карман господина Ришара. – Потом добавила вполголоса: – Раз пошло такое дело, пусть призрак простит меня.
Ришар собирался снова возмутиться, но Моншармен остановил его:
– Постой, постой! Пусть эта женщина объяснится. Я сам буду задавать вопросы. А вообще-то странно, что ты так раскипятился. Мы подошли к тому, чтобы все наконец выяснить, а ты в это время злишься. Ты не прав. Мне, например, все это очень интересно.
Несчастная мадам Жири подняла на него глаза, в которых светилась несокрушимая вера в свою невиновность.
– Вы говорите, что в конверте, который я самолично сунула в карман господина Ришара, было двадцать тысяч франков, но повторяю: я этого не знала, да и господин Ришар сам не знал об этом.
– Вот! Вот! – засуетился вдруг Ришар с победным видом, который Моншармену не понравился. – Я тоже ничего не знал! Вы кладете мне в карман двадцать тысяч, а я об этом не знаю. Интересная получается шутка, мадам Жири.
– Да, – кивнула женщина, – это правда. Никто из нас ничего не знал об этом, но вы-то должны же были обнаружить в конце концов эти деньги.
