— О-о! — то и дело восклицала она, перемежая английские слова немецкими. — А ты меня, пожалуй, немножко любишь. — И слово «bisschen», которое она все время повторяла, смешило меня, пока я усиленно трудился над ее сведенными усталостью ногами и плечами, отбирая у нее своими руками и пальцами последние крохи энергии. Мы обнимали друг друга, щупали, тискали, щипали, кусали — словом, набросились друг на друга, как два бесконтрольных тренажера. Поскольку мое знакомство с застежками и крючками эластичного пояса начиналось только сейчас, в двадцать три года (а Ингрид, несмотря на тоненькую фигурку, будучи немкой, носила пояс), я отчаянно пытался решить, повести ли решающую атаку здесь, на заднем сиденье такси, или дать шоферу другой адрес и отвезти ее к себе, в свою кровать, после чего меня ждет утром неизбежное похмелье и необходимость вспоминать, какие имена даны для прикрытия моим коллегам из ЦРУ. Я уже слышал их настороженное «доброе утро», в то время как мозг их занят решением вопроса о том, разумно ли приводить на квартиру источник (женского рода) и сажать завтракать за семейный, крытый клеенкой стол. Я все еще прокручивал варианты в своем затуманенном бурбоном мозгу, когда мы приехали по данному Ингрид адресу, и это оказалась открытая всю ночь закусочная в двух кварталах от другого конца Курфюрстендамм.
В этом месте я довольно быстро пополнил мои познания о Берлине и его ночной жизни. Добрая половина присутствующих были мне знакомы. За последнюю неделю я встречал их то в одном ночном клубе, то в другом. Здесь они пили кофе и ели американские гамбургеры или пили шнапс, или коньяк, или пиво и ели поросячьи ножки и сосиски с капустой, или запивали картофельные котлеты яблочным соком, или пили джин с тоником или кока-колу и лакомились пирожными, или копченой колбасой, или жареной уткой — словом, это было самое немыслимое место, и притом ярко освещенное. Я снова увидел бизнесменов в крахмальных воротничках, сейчас уже жеваных, — я видел, как они танцевали «У Ремди» и в «Парилке». Были тут и проститутки со знакомыми лицами, и несколько разведенок, которых, как Хельгу, можно подцепить на всю ночь, и, к моему величайшему изумлению, не больше не меньше как тот толстый немец, которого я видел всего час назад в спущенных на подтяжках брюках. Сейчас он был тщательно напудрен — наверное, сходил в открытую всю ночь парикмахерскую, существующую в дополнение к этому круглосуточно работающему храму еды и питья, а в следующий момент я увидел и беднягу. Он тоже явно принял ванну и попудрился. В сером костюме с жилетом и в очках в стальной оправе он походил на клерка с пухлыми щечками и монументальным аппетитом, который он утолял, склонившись над тарелкой с фасолью.
Тем временем Ингрид, крепко прижимая к себе меховую шубку и меня, объявляла всем, кто хотел слушать, что подцепила американца. Она заказала тоже огромное жаркое по-американски, состоявшее из вестфальской ветчины, помидоров и мюнстерского сыра. А я, сидя рядом, ерзал и смотрел, как она вливает в себя большущую кружку пива, доведя меня за двадцать минут до понимания того, как можно возненавидеть человека за его манеру есть. Бедная Ингрид! В «Die Hintertur», поведала она мне, обнажив в улыбке все зубы, обслуге дают ровно столько попить и поесть, что потом выскакивает одна-единственная какашка величиной с козий помет. В ту ночь, когда моя запиральная мышца сыграла столь важную роль, на меня наконец снизошло озарение: я приобщился к немецкому юмору. «Die Hintertur»! Наконец-то я понял. Это же ночной клуб для задниц.
Ингрид покончила с едой. Снаружи стояла череда такси. Мы сели в одно из них, и Ингрид дала уже другой адрес. Это оказалась дешевая гостиница, похожая на пещеру, в разбомбленном рабочем квартале недалеко от аэропорта Темплхоф, и ночной дежурный, бесконечно долго произучав наши паспорта, наконец вернул Ингрид паспорт, назвав ее по-немецки, но я не понял как. Я попросил ее объяснить, что он сказал, и она перевела, как сумела, в скрипучем лифте, который вез нас от одной обитой пластиком двери к другой: «Сучка, американская подстилка» — или что-то в этом роде, только по-немецки по сочетанию гласных и согласных это звучало гораздо хуже.
Это повлияло на ее настроение. Мы поднялись на нужный этаж и вышли в похожий на пещеру холл. Ингрид взяла ключ, головка которого походила на огромный фаллос, и открыла дверь в комнату, где было так же сыро и холодно, как и на улице. Под потолком висела лампочка ватт в двадцать пять, не больше. В торшере была другая такая же, и на кровати лежало покрывало цветов энтропии. Оно было не коричневое, не серое и не зеленое и такое длинное, что обернутый им валик был толщиной со свернутый ковер.
Мы принялись снова целоваться, только менее пылко, и Ингрид затрепетала.
— У тебя есть zwei Marken?[31] — спросила она.