Дикс забежал переодеться. Он куда-то уходил на весь вечер. Предложил мне пойти с ним. Ему я объяснил, что нахожусь под домашним арестом. Он присвистнул. И придал лицу сочувствующее выражение — настолько сочувствующее, что я заподозрил его в неискренности. Он же человек Харви, напомнил я себе. Я, который всегда, мог измерить свою лояльность и лояльность членов нашей семьи с точностью таблицы умножения (так что не важно было, любил ты того или иного двоюродного брата или нет, — важно, чтобы при необходимости ты проявил к нему лояльность), сейчас чувствовал себя пузырьком, болтающимся отдельно на поверхности супа.
Знал я и то, что лояльность не слишком заботила Дикса. Завтра он может выдать меня, а сегодня чувствовать ко мне сострадание.
— Большую ты, должно быть, допустил промашку, если заработал домашний арест, — сказал он.
— Можешь удержать это при себе?
— Отчего же нет? — И Дикс не без удовольствия повторил: — Отчего же нет?
Очевидно, это было новое выражение, которое он где-то подцепил. Должно быть, от какого-то пьяного англичанина. Месяц назад он обменялся ходячими выражениями с русским полковником танковых войск в резиденции «Бальхаус», который знал по-английски только две фразы: «Конечно!» и «Почему бы нет?». Батлеру это страшно понравилось. В последующие два дня на любой заданный ему вопрос: «Выиграем мы „холодную войну“?» или «Будем пить с кофе ирландским виски?» — он неизменно отвечал: «Конечно. Почему бы нет?» Так что я понимал, что всю следующую неделю буду слышать «Отчего же нет?» — если у меня будет следующая неделя. Возможно, я подходил к концу всех таких недель. Я ведь вполне могу оказаться без работы — при этом передо мной возникли глаза отца. Могу очутиться в тюрьме — при этом я увидел маму в замысловатой шляпе, пришедшую ко мне на свидание. Я был подобен человеку, которому врач сказал, что, тщательно исследовав все возможности, пришел к выводу: твоя болезнь неизлечима. И этот приговор, многократно повторяясь, звучит в твоих ушах. Сидишь ли ты один, болтаешь ли с кем-то или слушаешь музыку, жестокая правда туманом застилает все перед тобой.
Я как за соломинку держался за эти пять минут, что Дикс Батлер пробудет в квартире.
— Ну так в чем же дело? — не отступал он.
— Я подумал: не могу я это тебе сказать. Я введу тебя в курс дела, когда все будет позади.
— Хорошо, — сказал он. — Я подожду. Но меня это занимает. — Похоже, он уже готов был уйти. — Могу я что-нибудь для тебя сделать? Хочешь, приведу Ингрид?
— Нет, — сказал я.
Он усмехнулся.
— Вот если тебе попадется Вольфганг, — сказал я, — уговори его заглянуть сюда.
— Сомневаюсь.
— Но хоть попытаешься?
— Раз ты просишь — да.
У меня же было такое чувство, что он и не станет пытаться.
— Еще одно, — сказал я. Мне казалось, будто здесь умер кто-то, долго живший в одиночестве в этой большой квартире, причем умирал он долго и мучительно. И с тех пор никто не знал в этих комнатах покоя. — Да, еще одно, — повторил я. — Ты как-то упомянул, что дашь мне почитать письма Розена.
— Зачем они понадобились тебе сейчас?
Я пожал плечами.
— Для развлечения.
— Да, — сказал он, — это уж точно. Ладно. — Но я видел, что ему неохота мне их давать. Он прошел к себе в комнату, закрыл дверь, вышел, запер ее и протянул мне толстый конверт. — Прочти сегодня вечером, — сказал он, — а когда кончишь, сунь мне под дверь.
— Я буду читать их здесь, — сказал я, — и если кто-то чужой позвонит — какое-то официальное лицо, — суну письма тебе под дверь, а потом пойду открывать.
— Утверждено и одобрено, — сказал он.
14
Дорогой сэр!
Я сижу на дежурстве в Технической службе, а ты — номер один при великом человеке в Берлине. Мои поздравления. Наша старая группа СТ-31 существует неплохо, даже если считать, что СТ является сокращением от слова «странная» — а именно так я могу назвать мою работу здесь. Следовательно, это письмо, как и все другие, которые я пришлю тебе, подлежат ПППС (что, на случай, если ты забыл, означает: «По прочтении подлежат сожжению»). Не знаю, действительно ли работа в Технической службе требует такой секретности, как нам здесь внушают, но место это в самом деле особое. Поступать сюда должны только гении — и как это они тебя упустили? (Прежде чем ты вконец измочалишься, признай, что я прав.) Всеми нами правит Хью Монтегю, легендарная личность из Управления стратегических служб, человек странный, держится отчужденно и холоден, как гора Эверест, а уверен в себе, как сам Господь Бог. Даже представить себе не могу, что будет, если ты когда-нибудь вступишь с ним в спор. Так или иначе, Техническая служба — лишь часть его вотчины; дарю тебе это словцо, как великому любителю звонких слов. (Вотчина — это земли, принадлежащие лорду без обложения какими-либо сборами.) А Монтегю, насколько мне известно, никаких сборов за свою вотчину не платит. Подотчетен он только Даллесу. В Святая Святых (как мы называем Техническую службу) мы склонны свирепо судить обо всех, но относительно Монтегю все сходятся. В противоположность многим сотрудникам Фирмы, он не из тех, кто держит нос по ветру.