И Киттредж была готова на все. Никогда еще она не казалась мне такой хорошенькой, как в те первые месяцы беременности. Ее лицо с правильными чертами выглядело еще прекраснее, обогащенное тем лучшим, что было в ней. Я чувствовал в ней женщину — этой сухой фразой я пытаюсь передать осознание того, что мог представить себя с Киттредж в постели. Ночь, проведенная с Ингрид, дала мне необходимую дозу опыта: теперь я знал, что Киттредж не только необыкновенно изящное существо с прелестными манерами, но что у нее есть тело, которое может слиться с моим, и (тут-то и сказывался мой великий опыт) это тело обладает запахом (я полагал, совсем иным, чем по-кошачьему острый запах Ингрид).
Да, я был влюблен, если можно назвать любовью блаженное состояние, когда ты счастлив от того, что всего лишь провел время в компании своей любимой и ее супруга, слушая пластинки с записью «Бориса Годунова» в исполнении Нью-Йоркского симфонического оркестра под управлением Леопольда Стоковского. Проститутка утверждал, что Мусоргский очень точно воссоздает атмосферу смуты, царившую в древней царской Руси.
Киттредж в те дни нравилось больше слушать мюзикл «Моя прекрасная леди». До Вашингтона дошел слух, что это хит сезона на Бродвее, а беременная Киттредж интересовалась главным образом хитами. Стремясь противостоять Мусоргскому, она ставила Лернера и Лови. И мы слушали «Я танцевать хочу», пока Монтегю наконец не спросил:
— Неужели беременность так сузила твои интересы?
— Хью, заткнись! — сказала Киттредж, и на ее бледных щеках вспыхнули два красных пятна.
— Дорогая моя, — возразил он, — похоже, раньше тебя никогда не тянуло к танцам.
А я, предатель этого семейного очага, порадовался тому, что понимаю натуру Киттредж лучше ее мужа, и надеялся, что она это чувствует.
Несмотря на все это, Монтегю, безусловно, занимался моей карьерой. Не прошло и двух-трех дней после моего возвращения в Вашингтон, как он устроил меня на курсы ускоренного изучения испанского. Меня передвинули в сектор Аргентины — Уругвая отдела Западного полушария, где мне предстояло пройти подготовку для работы в резидентуре в Монтевидео.
— Почему в Уругвае? — спросил я.
— Потому что это маленькая страна, и ты там многому научишься.
Поскольку Монтевидео находится на расстоянии многих тысяч миль от Вашингтона, я подумал, что, возможно, он хочет держать своего крестника подальше от жены после того, как родится ребенок.
— Тебе нужно где-то учиться своей профессии, — заметил он. — Уругвай вполне подходящее для этого место. Ты познакомишься с дипломатическим корпусом, узнаешь нескольких русских, будешь вести двух-трех агентов, поймешь что почем. Я рассчитываю, что уже через несколько лет я сам стану интенсивно натаскивать тебя. Но сначала надо научиться грамматике — повседневной работе в резидентуре, некоторым «надо» и «нельзя» в шпионаже.
Признаюсь, хотя за последний год я сотню раз слышал слова «разведка» и «контрразведка», я все еще не был уверен, что знаю разницу между ними.
— А вы не могли бы натаскивать меня сейчас, пока я буду работать в Уругвайском секторе? — спросил я.
— Мог бы, — сказал он, — но все равно тебе придется подождать. Мои Четверги начнутся лишь после того, как я вернусь из Крепости после лета.
— Значит, через два месяца.
— Ты недооцениваешь время, которое проведешь в секторе Аргентины — Уругвая.
Возможно, так оно и было. Но в ту пору я думал иначе. Слишком я был занят поглощением содержимого папок с материалами по географии, политике, экономике, культуре и профсоюзам Уругвая. Довольно скоро я уразумел, что Уругвай — маленькая, похожая на кокосовый орех страна, расположенная на берегу Атлантического океана между Бразилией и Аргентиной. В Уругвае умеренный климат (ура! нет джунглей! отлично!), это Швейцария Южной Америки (гм!), государство, где существуют полусоциалистические нормы социального обеспечения (пф!), край пампасов и скотоводства с единственным большим городом Монтевидео; вся страна с населением менее четырех миллионов человек живет экспортом мяса, кож и шерсти.