— Возможно, ребята, мы с вами выработаем принцип, — тем временем продолжал свое Ленни Брюс. — Никогда не говорите жене правды. Ибо биологически доказано: женские уши не воспринимают правды. Женщины вас просто прикончат, если вы будете им говорить все как есть. Так что врите сколько влезет. Каковы бы ни были обстоятельства. Предположим, вы переспали с новой девчонкой в вашем доме, на вашей двуспальной кровати — жена ваша на день уехала, и вы с девчонкой устроили настоящий штуп. И вдруг — хотите верьте, хотите нет — входит жена…
— А что такое штуп? — шепотом спросила Киттредж.
— Это на идиш, — сказал Проститутка.
— О-о, — выдохнула Киттредж.
— Вы расстарались, наяриваете вовсю и вдруг оказываетесь в западне! Причем на супружеской кровати! Что же вы делаете? — Последовала долгая пауза. — Вы все отрицаете. — Он снова помолчал, давая зрителям время посмеяться. — Ну да, отрицаете. Придумайте для жены любую дурацкую историю. Скажите, например, что вы только что вернулись домой и видите: в вашей постели лежит голая девчонка. «В самом деле, душенька, лежит и трясется от малярии. Поверь, она была вся синяя от холода. Она умирала. Спасти ее можно было только с помощью тепла моего тела. Только так, душенька, можно вернуть человека к жизни, когда он промерз до костей». И врите, врите, потому что в браке приходится врать.
— Знаете, — произнес Проститутка звонким голосом, явно не заботясь о том, что его слышат вокруг, — я впервые понимаю, чего боялся Джо Маккарти.
— Тише! — предупредила Киттредж, и я не знал, что означают два маленьких ярких пятна, появившихся на ее щеках: то ли комик ее разозлил, то ли Проститутка.
— Конечно, — продолжал Ленни Брюс, — вы можете сказать, что врать нас научили апостолы. Они условились всем рассказывать, как Христос накормил их хлебом и вином. «Ну да, — говорили они, — мы же ели его плоть. Пили его кровь. Так что будьте хорошими христианами, поняли?» — Ленни Брюс присвистнул. — Трудненько было такое проглотить. Не думаете же вы, что все мигом поверили, правда? Да первый малый, который об этом услышал, наверняка сказал: «Дайте-ка мне лопату — я хочу отсюда выбраться. Что за чертовщину они тут мелют! „Вкуси моего тела, отведай моей крови“. Послушайте, я же не каннибал!»
Аудитория рассмеялась, хотя и несколько смущенно. Слишком быстро на них все это вываливали, и голос Брюса звучал резко. Две женщины поднялись и покинули зал. Следом за ними вышел мужчина.
— Сэр, — сказал Ленни Брюс, — когда будете выходить из мужской уборной, не забудьте оставить чаевые. Чтобы швартцер знал, что вы не скряга!
Дверь с грохотом захлопнулась.
— Любитель помастурбировать, — сказал вслед Ленни Брюс.
Мужчина вышел из клуба, сопровождаемый смехом.
— Знаете, я много думаю о таинстве причастия. Об облатке и о вине. Они идут вместе, как ветчина с яичницей. Вот я и стал раздумывать. А что, если их заменить? Например: дай мне кусочек пирога, дружище, надо чем-то закусить плоть. Или: не давай остыть кофе, а то я не пью вина, я состою в академии искусств, понял? — Он покачал головой. — Теперь, коль скоро мы уж об этом заговорили, давайте перейдем к Великой Лжи. «Что? Ты никогда не трахалась? Да ну же, Мария, ни одного-единственного раза? И в тебя не попала ни капелька семени? Это было — как же это называется? — непорочное зачатие? Да ну же, прекрати, Мария. Я не слепой и не идиот. Я таким сказочкам не верю».
Киттредж встала. Она шагнула было к помосту, но Хью кивнул мне, мы подхватили ее под руки и вывели.
— Вернитесь, леди, крикнул нам вслед Ленни, — а то пропустите обрезание!
Хью повернулся и сказал:
— Какая мерзость!
Мы вышли. Киттредж всхлипывала. Потом вдруг рассмеялась. Я впервые заметил ее живот.
— Ненавижу тебя, Хью, — сказала она. — Я хотела расквасить его грязный рот.
Обратный путь в плавучий домик мы совершили в молчании. Войдя в помещение, Киттредж села в кресло и сложила руки на животе. На щеках ее по-прежнему горели красные пятна.
— Ты в порядке? — спросил Хью.
— Никогда еще я так не злилась. Надеюсь, это не передалось ребенку.
— Неизвестно, — сказал Хью.
— Почему ты не позволил мне дать ему затрещину? — спросила она.
— Я вовсе не хотел, чтобы мы попали в газеты.
— А мне плевать.
— Если б ты разок увидела, что газетчики из этого делают, ты бы так не говорила.
Она промолчала.
— Газетчики — настоящие свиньи, — сказал Хью. — И я, по-моему, видел там двоих-троих. Наслаждавшихся твоим гением комиком.
— Откуда ты знаешь, что это была пресса? — спросила Киттредж.
— Есть люди, которых узнаешь по виду. Говорю тебе: отвратительная культура выращивается в бог знает какой грязной миске. И мистер Ленни Брюс выполняет там роль маленького микроба.
— И все-таки не надо тебе было меня останавливать.
— Киттредж, — сказал Монтегю, — я стараюсь удержать мир от распада, а не способствовать ему.
— Знаешь, мне казалось, если я ударю этого отвратительного типа сумкой, я как бы поставлю что-то на место. Я так ужасно себя не чувствовала с тех пор, как увидела этим летом проклятое привидение.
— Что? — спросил я. — Какое привидение? В Крепости?