Проститутка продолжил лекцию, меня же больше интересовал происшедший в комнате раскол. Наиболее враждебно настроенные офицеры занимали в Фирме положение, легко угадываемое по их лицам. Они были интеллигентнее инструкторов, которые работали с нами на Фирме, и, как и Хант, сохранили в глазах воинственный блеск, который часто воспринимается — и весьма успешно — как блеск ума. И я начал раздумывать, почему они оказались на таком Четверге. И почему Даллес пригласил их вечером на ужин с Проституткой? Явятся ли они туда как друзья или же чтобы поизучать Хью Монтегю, их будущего противника?
Дня два-три спустя я не без удовольствия обнаружил, что не слишком ошибся.
— Я становлюсь в какой-то мере политиканом, — сказал мне Проститутка. — Твой новый шеф резидентуры, боюсь, один из таких. Смотри не заразись от него дешевым патриотизмом. Это ничуть не лучше дешевого христианства и распространяется по нашей Фирме как вирус.
— Дассэр, — сказал я, — боюсь, вам предстоят нелегкие времена.
— И все же можешь ставить на меня.
— Мистер Даллес был хоть немного на вашей стороне в вопросе о туннеле? — спросил я. — У меня не создалось такого впечатления.
— Ну, Аллен любит поддерживать со всеми хорошие отношения. Он даже даст орден Харви, пока сидит в своем кресле. Но в действительности он страшно встревожен в связи с туннелем. Что, если кто-то из нас продал КАТЕТЕР русским?
— «Крот»?
— Да нет. Кто-то из ответственных сотрудников. И совершил это из высокопатриотических чувств.
— Вы это серьезно?
— Можешь восстановить в памяти мои доводы?
— О, по-моему, я помню наш разговор на эту тему, — сказал я. — Туннель позволил нам понять, что русские слабее, чем мы ожидали.
— Вот именно. Продолжай.
— Но как только туннель засветили, вся эта информация могла оказаться подправленной. На нее нельзя опираться в нашей военной политике. Она, безусловно, не может служить обоснованием для того, чтобы мы снизили темпы наращивания нашей мощи. Значит, мы должны, как и прежде, продолжать вооружаться.
— А ты научился правильно думать, — сказал он.
— Подобные мысли, однако, приводят к невеселому выводу. Разве эти предположения не затрагивают и вас? По крайней мере с точки зрения мистера Даллеса?
Пожалуй, никогда — ни до, ни после — Проститутка не смотрел на меня с такой любовью.
— Ох как же ты мне, мальчик, нравишься! Я, право, начинаю тебя любить. Аллен, да, Аллен крайне встревожен. Он обязан мне выше головы, а сейчас опасается, что именно я сделал то, что, с его точки зрения, является страшно неверным ходом.
— А вы действительно так поступили?
В глазах Монтегю вновь появился блеск. Я подумал, что такой накал чувств мог увидеть в его глазах лишь тот, кто вместе с ним дошел бы до вершины Аннапурны.
— Нет, милый Гарри, я этого не делал, — сказал он, — но, признаюсь, меня подмывало это сделать. Мы так далеко зашли по неверному пути с этим туннелем.
— Что же вас сдержало?
— Как я однажды уже говорил тебе, в вере сложное часто объясняется очень просто. Патриотизм — чистый благородный патриотизм — означает приверженность данным обетам. И воля не властна над патриотизмом. — Он кивнул. — Я лояльный солдат. Поэтому я противлюсь искушению. И тем не менее Аллен не может полностью мне доверять. Что естественно. Конечно, он встревожен. Поэтому я и решил поговорить о Берлине перед столь неблагоприятно настроенной аудиторией. Если бы я задумал этот неверный ход, зачем бы мне столь широковещательно говорить о печальных результатах? — Он состроил гримасу, как бы показывая всю степень издевательства над ним. — Должен сказать, — добавил он, — я поражен, какое значение стали приписывать себе эти оперативники. Надо, видите ли, снимать шляпу перед будущим шефом твоей резидентуры. А он изображает из себя этакого всесокрушителя. Однако я посмотрел его досье. Он больше пропагандист, чем военный. Став шефом резидентуры, он выиграл большой куш. Хотя надо отдать ему должное, он мужественно подает свое дерьмо.
Мы потягивали каждый свое и курили сигары. Киттредж, сидевшая позади Хью, очень внимательно смотрела на меня на протяжении всего разговора, а теперь принялась строить рожицы за его спиной. Не знаю, как она решалась настолько уродовать свое красивое лицо, но она вдруг раздувала ноздри и так кривила рот, что начинала походить на дьявола, который появляется за нашими закрытыми веками, когда мы раздвигаем завесу сна. Беременность немало изменила ее облик.
— Да, — сказал я Проститутке, — вы очень хорошо сказали про контрразведку.
— Подожди, вот дойдем до Дзержинского, — с улыбкой заметил он.
5
Вечером, после ужина, мы отправились в ночной клуб. Предложение исходило от Киттредж, Хью противился, но она настояла. Беременность сделала ее настойчивой. В новом кафе-баре под названием «У Мэри-Джейн» выступал некто Пенни Брюс, и Киттредж захотелось его посмотреть.
Монтегю сказал:
— В кафе-баре? Вполне достаточно было бы назвать это либо кафе, либо баром.
— Хью, мне безразлично, как это называется. Я хочу туда пойти.