Ну, я готова его убить. Опять-таки все очень просто. В моей раздвоенной душе я благословляю Хью, потому что ярость на какое-то время взбадривает человека, но Хью так сильно повинен в моей п.р.д. Как и вы. Я читаю ваши письма — они все тут, при мне — и думаю: «Почему я не могу быть среди этих дураков — сотрудников резидентуры — с их священной программой действий?» И начинаю по вас скучать. Пожалуйста, пишите. Мне доставляет удовольствие ваш эпистолярный стиль. Детали вашей жизни бросают свет и тень на двухмерную, как во сне, реальность, в которой протекает моя жалкая работа. Besitos, estupido[55].
Ваша, так ждущая разговорчиков
Хэдли К. Гардинер-Монтегю (миссис).
P.S. Розы были первый сорт, огромные, пышные. Mille baisers[56], дорогой вы мой свистун.
5
3 января 1957 года
Прелестная мамаша!
Я то и дело принимаюсь рассматривать присланные вами фотографии. Херувимская сущность Кристофера проглядывает, несмотря на йодистое серебро. Должен сказать, он очень похож на Уинстона Черчилля, и это приводит меня в восторг. Не каждый день становишься крестным старика Уинни.
Я также благодарен вам за подарок к Рождеству. Сейчас здесь лето, однако перчатки очень пригодятся в июле. Я рад, что розы дошли до госпиталя Уолтера Рида. А брошь прибыла в Конюшню? Только не говорите, что я сумасброд. Возможно, это было сумасбродством, но, как только я увидел в витрине антикварного магазина эту брошь, я решил купить ее вам. Она напомнила мне о старых уругвайских аристократах и в то же время, не знаю почему, о той частице в вас, до которой я не могу добраться. Понимаете, о чем я? В любом случае не считайте меня сумасбродом. Право же, я не такой. Матушка, к моему изумлению, прислала мне роскошный чек — он был даже на ощупь толстеньким, когда лежал в моем пустом бумажнике. (Поскольку я симпатизирую вашей страсти к познанию, не буду без надобности вас мучить.) Пять сотен баксов! Присланы с припиской в виде одной фразы: «Сейчас Рождество, так что встреть его как следует, дорогой». Она не потрудилась даже подписаться. Почтовая бумага с ее штампом заменяет подпись. Должен сказать, я чувствую необычный прилив любви к ней. Как раз когда в очередной раз решаешь смириться с ее скупостью на чувства — бац! — она угадывает твои мысли и выбрасывает яркий всплеск чувств. Когда-нибудь я напишу эссе в стиле Чарлза Лэмба на тему: «Многообразные причуды суки».
Ну, я, видимо, полон гелигнита и лиддита, если так выражаюсь о своей матери. (Вообще, я просто не могу удержаться, чтобы не перечислить эти взрывчатые вещества. Ведь я все время слышу их названия.) Мы, чернорабочие резидентуры, нечасто пользуемся таким материалом (раз в десять лет?), но мы знаем, как направо-налево бросаться словами «кордит» и «нитроглицерин». «Сок трах-трах» — последнее изобретение нашего жаргона. За последние две недели мы прошли через целую серию рождественских приемов: каждая женатая пара (а это Мэхью, Сондерстром, Порринджер, Гэтсби и Кирнс) плюс холостяки — Нэнси Уотерстон и я — устраивали у себя вечеринку. Поскольку я все еще торчу в этом клоповнике-отеле, на мою долю выпало пригласить четыре пары плюс Нэнси Уотерстон (Мэхью не появлялись нигде, кроме приема у себя дома) на ужин в роскошный и страшно дорогой ресторан «Виктория-плаза». После ужина, потягивая коньяки и ликеры, мы все почему-то вспомнили о «Соке трах-трах». И стали рассматривать этот термин и так и этак, выискивая его новые значения, в результате сошлись на старом. Однако мы лихо повеселились, изобретая тосты с этим термином, например: «Да будет благословен Огастас Сондерстром, наш Гас, шлепающий по своим непроходимым лесам, бряцая политыми соком кандалами, и да будет трах-трахающий сок стерт с его клюшки». Вот до каких глупостей мы дошли! Это, конечно, Порринджер изобрел.
Так или иначе, в тот вечер я понял кое-что насчет Салли Порринджер и Шермана. В конце ужина, когда всех нас начало развозить — во всяком случае, протрезвлением это не назовешь, — они на какой-то миг оказались одни на дальнем конце стола, и она сидела кислая-прекислая, а он так и кипел от еле сдерживаемого гнева. (Я знаю, он не мог не расстроиться, что его старательно выдуманный тост про трах-трахающий сок не получился. Словом, Порринджеры сидели как предупреждение всем, кто собирается жениться, преждевременно постаревшие. Это ужасно грустно — у Салли обычно такое задорное личико. В школе она вполне могла быть мажореткой, так как она, безусловно, неплохо сложена.
Во всяком случае, я заметил, что сделали Порринджеры с салфетками. Это о многом говорило. Шерман комкал свою и отпускал, комкал и отпускал (я полагаю, комкал между коленями), и теперь она громоздилась на столе грозовой тучей. А салфетка Салли, казалось, наоборот, претерпела разглаживание ладонью. И все равно материя не желала лежать ровно, а дыбилась. От биения ее бедного, пойманного в капкан сердечка?