«Я не могу это подтвердить, — возразил Роджер. Дар импровизации был у него явно хорошо отточен. — Но ты должен бы знать, Шеви, что меня никогда не поставили бы работать с венграми. Не в состоянии я совладать с мадьярскими дифтонгами». И он подмигнул Шеви. Это все решило. Фуэртесу явно необходимо было верить, что его сообразительность не подкачала. Роджер подтвердил это своим подмигиванием. «Да, — как бы сказал он, — ты прав, но я не могу тебе это сказать». Вслух же он сказал: «Почему бы нам сейчас не обговорить все, что связано с твоим переходом к моему коллеге?»
После этого Фуэртес спокойно выслушал наши вопросы и подолгу отвечал на каждый из них. Не стану докучать вам, Киттредж, изложением того, чем были заполнены эти несколько часов. Вопросы были технического и процедурного характера. И все прошло относительно гладко. Когда Фуэртес излагал нам табель о рангах КПУ и называл имена лидеров и заведующих секторами, мне стало еще больше жаль его. Настолько было явно, что он еще не определился. Возможно, на пятьдесят один процент он решил идти с нами, но на остальные сорок девять был по-прежнему привязан к старым друзьям, отношения с которыми сложились еще в детстве, в юности или в университете, был привязан к своей партийной работе, к своему браку и даже к соседям.
Все трое мы понимали, что это предварительный разговор. Сондерстром порекомендовал нам с Роджером подробно расспросить Шеви о его детстве и ранней юности. «Это установит между вами позитивную связь, — сказал Гас. — Шеви сразу вырастет в собственных глазах. Люди ведь не привыкли, чтобы кто-то всерьез ими интересовался».
И знаете, Киттредж, Сондерстром снова оказался прав. Шеви говорил для нашего магнитофона, и я чувствовал, как его мрачное настроение отступает, сменяясь решимостью. Так человек, сев на корабль, следит за тем, как берег прошлого отступает вдаль за кормой. Когда мы закончили и наступил момент расплаты, которую, согласно инструкции Сондерстрома, производил я, а не Роджер (Шеви получает у нас пятьдесят долларов в неделю), я заметил, как от прикосновения бумажек к ладони его буквально передернуло. (Знаете, я весь вспотел, пока отсчитывал перед ним деньги. Так унизительно унижать другого человека.) Должен сказать, никогда бумажные деньги не казались мне такими грязными.
И тут Кларксон повел себя тонко и правильно. Шеви наверняка был уверен, что мы станем подробно обсуждать его, как только останемся наедине друг с другом, и у Роджера хватило такта уйти первым. Он раскрыл Шеви abrazo[67], сказал: «Я пришлю тебе открытку с Балкан», — и вышел.
Мой новоиспеченный агент и я, должно быть, выглядели как первокурсники, которым предстоит жить в одной комнате весь предстоящий год. Мы неловко стояли на расстоянии ярда друг от друга.
«Я обращусь к вам с первой просьбой, Питер», — сказал он. «Какова бы ни была просьба, я ее выполню», — ответил я. Я прикинул, что просьба едва ли будет неудобоваримой.
«Я хотел бы, чтобы вы забыли о том, что Роджер говорил вам по поводу моего характера. Я бы предпочел, чтобы вы сами составили обо мне мнение».
«Понимаю», — сказал я.
«Надеюсь, что да».
На этом мы пожали друг другу руки.
Ну это было недели две назад. С тех пор мы виделись дважды. И медленно продвигались к цели. Шеви, возможно, и сказал, что мне нетрудно будет узнать его, но никто в резидентуре, или в Спячке (так мы от отчаяния прозвали наших вашингтонских надзирателей из сектора Аргентина — Уругвай), не мог согласиться с таким подходом. В Спячке требовали, чтобы мы проверяли все — от честности, с какой Шеви охарактеризовал себя как юридическое лицо, до состояния его геморроя. Нужны факты. И Сондерстром поручил Гэтсби и мне проверить записи о нем в полиции, в медицинских учреждениях, в школе. Мы обнаружили, что Эузебио Фуэртес был студентом с отличием, но при этом был арестован в семнадцать лет за то, что раскатывал с друзьями в краденой машине, — действие приговора было приостановлено.
Но самое трудное — перепроверка информации. Мы проверяем все, что нам говорит Шеви о КПУ, сравнивая с тем, что нам уже известно. Хотя наша картотека не идет ни в какое сравнение с тем, что хранится в Змеиной яме, однако картотека есть картотека. Ничто так не деморализует, как работа с сотнями папок, когда сидишь и водишь пальцем по страницам, пытаясь найти подтверждение факта, который представляется все менее и менее существенным по мере того, как ты теряешь на этом часы. Ну, не стану заставлять вас страдать вместе со мной.