Немного позже мы пошли танцевать. Майнот Мэхью играл теперь разные варианты чарльстона. Я не умел танцевать чарльстон, а Салли умела, и мы отлично проводили время. Когда Майнот заиграл медленные фокстроты тридцатых годов — я запомнил названия двух из них: «Темно-фиолетовый» и «Звездная пыль», — мне показалось, что Салли что-то уж слишком стала ко мне прижиматься. Но такой полуфлирт, наверное, считается возможным, если муж находится в той же комнате. А его не было. Тут, к моему облегчению, нас разъединил Барри Кирнс, наш снабженец. Однако сев, я почувствовал раздражение: Салли, казалось, получала не меньшее удовольствие от танца с Барри.
Тем не менее, когда гости стали расходиться, Салли была со мной, и мы вышли вместе. По пути из Карраско в Монтевидео я так и не сумел найти тему для разговора, и мы промолчали всю дорогу. Мною владело такое же напряжение, как много лет назад, когда мы играли в Крепости с девушками в поцелуи — вот такая же тишина стояла, когда ты выходил с девушкой из комнаты. Помнится, мне всегда казалось, будто я иду по лесу в оттепель, и каждая капля тающего снега была частицей заранее предусмотренной цели.
Вскоре я остановил машину перед домом Салли, и она сказала: «Давайте объедем квартал».
Я объехал. Порринджеры живут в маленьком оштукатуренном домике на одной из улиц среднего достатка, лишь слегка приходящих в упадок, в безликом районе за Дворцом правосудия. Даже летом здесь сравнительно безлюдно, а за домом Салли есть несколько пустых участков. Я остановил машину, Салли ждала, я не двигался. Тогда она потянулась, заперла дверцы и подняла стекла в окнах. Я все не двигался. Сердце у меня так колотилось, что, по-моему, ей было слышно. Я вовсе не хотел заниматься с ней любовью и не хотел наставлять рога Шерману Порринджеру, хотя, признаюсь, некоторое шевеление внизу живота появилось.
Салли спросила: «Можно задать вам личный вопрос?»
«Да», — сказал я.
«Вы что, голубой?»
«Нет», — сказал я.
«Тогда почему же вы меня не целуете?»
«Сам не знаю».
«Докажите, что вы не голубой».
«С чего вы это взяли?»
«У вас такая аристократичная речь. Шерман говорит, вы учились в частной школе».
Я набросился на нее. И она вспыхнула как фейерверк. Признаюсь, Киттредж, я не знал, что женщины могут быть такими страстными.
Последняя фраза отражает то, что я с самого начала знал — просто не хотел делать вывод и ставить точку. Я не намеревался излагать в письме подробности плотских утех. Откинувшись в кресле, я смотрел из окна моего номера на мрачное здание напротив и вспоминал, как губы Салли впились в мои словно в смертельной схватке. Ее руки, ничем не обремененные, вцепились в пуговицы моей ширинки. Ее груди, высвобожденные из бюстгальтера, оказывались возле моего рта, когда она отклоняла голову, чтобы глотнуть воздуха, а потом, к моему ужасу, как если бы подо мной взорвалась связка гранат, она повернулась, быстро, как кошка, нагнулась и обхватила губами мой фаллос (который в тот момент, как мне казалось, не только вздулся больше, чем когда-либо, но и был вполне достоин названия «фаллос») и приняла шесть, восемь, девять, одиннадцать ударов пневматического молота, в который превратился мой член. Затем, когда взрывы гранат достигли оглушительной силы, она еще и оскорбила меня, сунув палец в мой задний проход и причинив мне немалую боль. На мою долю явно выпало коровье соитие по-оклахомски, а настоящего акта любви так и не было.
Положение было исправлено в рекордный срок. Я решил, что Ленни Брюс на самом деле знает о внутренней логике «второго раза» куда меньше, чем говорит. Лишь какая-то частица меня трудилась ради моего эго. А весь остальной «я» наслаждался, как мог, и так быстро, как мог. Однако какое я чувствовал к себе отвращение! Мне казалось несправедливым опустошать сокровищницу секса с таким восторгом и сексуальным бешенством, чувствуя, с какой невероятной силой наши тела приклеились друг к другу, и одновременно испытывая священный ужас оттого, что Киттредж не будет первой женщиной, ради которой я себя берег (Ингрид не в счет!) и с которой хотел впервые познать все восторги страсти и всю похоть. Я всегда считал, что вот так распалиться можно только в конце сильнейшего романа, доставившего радость, сопоставимую с наслаждением, какое охватывает тебя, когда оркестр величаво подходит к пику симфонии. Секс с Салли походил на свалку в футболе, сопровождаемую укусами и царапинами и выпачканным в шоколаде фаллосом.
Кончив в третий раз, я почувствовал, что устал. Окна в машине запотели, одежда наша превратилась в смятое тряпье, и я едва ли понимал, был я жеребцом или же изнасилованной жертвой. Откатившись от Салли, я постарался заставить ее одеться, хотя ей и не очень хотелось. Ее поцелуи — каким становишься жестоким, когда угасло желание! — походили теперь на прикосновение пиявки. Меня потянуло домой.
Однако не мог я оставить Салли у ее двери, словно доставленный рассыльным пакет.
— Я тебе скоро позвоню, — сказал я и почувствовал, как на меня со всею силой стараются повлиять.
— Да уж, позвони непременно, — сказала она. — Здорово было.